Этот сон не отпускал Николая Ивановича долгие годы, то уходя, то опять возвращаясь — на день, на неделю, на две. Николай Иванович практически свыкся с ним, научился не просыпаться в холодном поту среди ночи, натренировался воспринимать его как игру подсознания. Просто картинки. Просто кадры из прошлой жизни, которая никогда не вернётся, как ни крути…

И вот сегодня, в ночь перед операцией, эти картинки вернулись. Живою волною воспоминаний, словно бы всё это происходило не несколько десятилетий назад, а буквально вчера, и память ещё не успела подёрнуться множеством новых событий и новых эмоций.

Ему опять снились залитые солнцем горы, пылающий бензовоз, почти опрокинувшаяся ИМР, плюющаяся очередями «Шилка», бойцы, укрывающиеся под скальным уступом от огня сверху… И уже мелькающие на другой стороне ущелья «душманы». Для которых запертая на дороге колонна — как на ладони. Стоит им лишь подтащить на позицию миномёты и какую-нибудь «безоткатку», и всё — разгром неминуем. И авиаподдержку не вызвать. В этом горном колодце (типичной радиояме), чтобы поймать волну, надо забраться на самую верхотуру. Единственный выход — попробовать сдвинуть в сторону горящую технику и попытаться прорваться на скорости через опасное место. Но как её сдвинешь, если сзади завал, ИМР вне игры, а коробочки БМП-БТР слишком лёгкие и слишком «горючие», чтобы сковырнуть на обочину бензовоз, заполненный топливом под завязку?

И так же, как раньше, Николай Иванович снова выпрыгивает в своём сне из машины и несётся под пулями к бензовозу.

Ручка у водительской дверцы горячая, раскалённый металл обжигает ладони.

Плевать!

Короткий рывок. Дверца распахивается настежь.

Погибший водитель вываливается наружу. Петражицкий быстро оттаскивает его в сторону и запрыгивает в кабину.

Удивительно! Двигатель до сих пор не заглох, и даже передачи работают.

А вот тормоза уже всё.

Приходится дёргать рычаг на перегазовке в надежде, что КПП не рассыплется раньше времени.

Коробка не рассыпается. Тяжёлый КрАЗ медленно едет к обрыву дороги, переваливая через разлетевшиеся по полотну и обочине каменюки. В последний миг, когда правое колесо бензовоза уже проваливается в бездну, старший сержант выпрыгивает из машины и откатывается от обрыва. Мимо грохочет полыхающая цистерна.

Жар от горящего топлива опаляет лицо, одежда дымится, обожжённые руки хватаются за оголившийся обломок скалы и коротким рывком бросают за него побитое тело. С другого края ущелья бьёт пулемёт. Фонтанчики попаданий взбивают пыль на дороге возле укрытия. Противно визжат рикошеты. «Шилка» разворачивает башню и лупит по площадям. Чужой пулемёт замолкает. Головной БТР движется через завал по расчищенной «тропке», стараясь прикрыть сержанта огнём. Ему надо только подняться. Снова подняться под пулями и нырнуть за броню…

Всё, как тогда. Как полвека назад, на участке дороги Чаугани-Бану…

Надо только подняться. Просто подняться и всё.

Но ноги в сегодняшнем сне почему-то отказывают.

А ещё дико рвёт сердце, словно его пронзили штыком…

Сон обрывается…

Сознание гаснет…

А когда оно возвращается, Николай Иванович неожиданно обнаруживает себя не в больничной палате и не в афганских горах, а в тёмном вагонном тамбуре, на забрызганном кровью полу, привалившимся спиной и затылком к запертой двери…

Пятые сутки в дороге. Сущий пустяк для того, кто едет домой после долгой разлуки. Особенно, если бо́льшую часть пути просто лежишь на полке, читаешь газеты-журналы, смотришь в окно и ни черта… совсем ни черта не делаешь. А за окном мелькают барханы, ковыль, плещется Аральское море, потом снова степь, затем перелески, леса, встречные поезда, вокзалы, перроны…

Вагон убаюкивающе покачивается на рельсах, стучат на стыках колёса, проводница разносит чай, меняются попутчики и попутчицы… некоторые весьма симпатичные…

Поезд Ташкент-Москва… Станция Джусалы, разъезд Тюратам, Аральск… В Кандагаче тепловозная тяга сменяется на паровозную. Скорость движения падает. До самого Куйбышева чёрный угольный дым неторопливо стелется вдоль путей… После Куйбышева к составу опять прицепляют дизель-локомотив, и ехать становится веселее. Больше не надо останавливаться минут на десять-пятнадцать на специальных разъездах с колонками и заправлять водой паровозный тендер…

Пенза, Ряжск… Москва-Павелецкая… Раннее утро… Ярославский вокзал. Воинская касса. Перевозочный документ на имя старшего сержанта Стрельникова Николая Ивановича, следующего по демобилизации к месту прежней прописки. Пункт назначения — город Вологда. Плацкартный билет на поезд Москва-Архангельск. Время отправления — 20:40.

А теперь надо сдать чемодан в багажную камеру и — весь день свободен. Москва большая — «гуляй не хочу».

Прямо у выхода из вокзала военный патруль.

Разглядывают бойца с интересом.

Под расстёгнутой шинелью на правой половине армейской парадки — знак классности «Мастер» (нечасто такой попадается у демобилизованных) и «Отличник Советской Армии». На левой — медаль «За трудовую доблесть». Пусть и не боевая, но тоже награда высокая, гражданский аналог «Отваги», не меньше.

Но документы всё-таки проверяют. А то ведь мало ли что. Империализм не дремлет. Да и мошенники в Советской стране не все ещё вывелись. Как и дезертиры.

Однако документы в порядке. Придраться не к чему. Да, наверно, и незачем…

— Значит, военный строитель, товарищ Стрельников? — тем не менее, уточняет командир патруля. — Заместитель комвзвода?

— Так точно, тарщ лейтенант.

— Что строили?

— Много чего, — улыбается демобилизованный. — Военного, промышленного, гражданского…

— Понятно, — ответно улыбается старший патрульный. — Счастливой дороги!

— Спасибо…

Конечно, старший сержант мог много чего рассказать лейтенанту о трёх годах своей службы в спецчасти Главного управления специального строительства Минобороны и конкретно о том, что он строил, но оба хорошо понимали: есть вещи, о которых рассказывать ни к чему. А если рассказывать, то точно не первому встречному. Даже если он тоже облачён в военную форму и наделён правом устанавливать личность и проверять документы.

Да и потом, если дал в своё время подписку о неразглашении, то какие вообще могут быть разговоры-рассказы? Разве только втихую, мысленно, самому себе.

Научно-исследовательский испытательный полигон № 5. Он же район формирования «Тайга». Он же объект «Тюратам». Плюс административный центр полигона на берегу Сыр-Дарьи, называемый неофициально «Заря», но где-то полгода назад, наконец, получивший официальное имя — посёлок Ленинский.

И специальность «военный строитель» — только одна из пяти, полученных Николаем Стрельниковым на НИИП №5. Ракетная техника — штука серьёзная. Случайных людей не любит, неумелых к себе не подпускает.

Обращаться со сложной техникой старший сержант умел и любил. А ещё он любил учиться. Даже десятилетку окончил, в Молочный после школы хотел поступить и на оплату учёбы в последних трёх классах сам заработал, хотя деньги мог бы у тёти Зины взять, она предлагала — в артели тогда работала и получала неплохо. Обидно, конечно, что плату за обучение отменили всего через год после школы, в 56-м после XX съезда. Но ещё обиднее стало то, что и с вузом ничего не сложилось — срезался на последнем экзамене. А ведь готовился. Крепко готовился. Хотя, с другой стороны, кто знает. Возможно, это и к лучшему. Уже будучи в армии, Николай окончательно понял: работать технологом в молочной промышленности — не его. Совсем не его. Совсем не то, что строителем. А инженером-строителем и пода́вно…

По Москве Николай гулял, как и собирался, до самого вечера.

Прошёлся по Красной площади, отметился в ГУМе, посетил Зоопарк, повосхищался высоткой на площади Восстания (той самой, где дядя Стёпа) и зданиями на Садовом и Горького, рысцой (время уже поджимало) пробежался по Парку культуры…