Важную роль, по мнению Николая, в «охмурении» товарища Петухова сыграл ещё и проектировщик. Чёрт знает, чем «искусил» его Трепаков, но о добавке «поташ плюс лигносульфонат» тот отозвался, как о весьма интересной. Пока что теоретически, но если лабораторные испытания окажутся положительными, а кладка при включении отопления не даст осадок, он пообещал, что лично будет рекомендовать этот опыт к внедрению по всей области в Облисполкоме и Совнархозе…

Сам Стрельников выходил выступать на «сцену» четыре раза. Его переданный Трепакову «Отчёт о добавках» перепечатали на машинке в десяти экземплярах и раздали всем заинтересованным лицам, включая проектировщика и заказчика. Врать об «армейском опыте» приходилось напропалую, но оно того стоило. Секретность снимала бо́льшую часть ненужных вопросов о практике применения «незамерзайки», зато стимулировала интерес и желание опробовать «засекреченные» придумки самостоятельно. Проблемы строительства в зимний период занимали, действительно, многих, от простых работяг до министров. Страна, где на большей части территории снег лежал по полгода, просто не могла позволить себе уходить на эти полгода в зимнюю спячку. Снижать темпы строительства означало всё больше и больше отставать от других, кому с климатом повезло и не надо заботиться, до какой глубины заглублять фундамент, как сберечь стены от промерзания и сделать так, чтобы раствор и бетон не теряли на холоде свои свойства.

На все вопросы Николай ответил достойно. Эксперимент с добавками постановили довести до конца. Финансирование взяло на себя управление треста. Разработать «Инструкцию по применению противоморозной добавки в построечных условиях и на растворобетонных узлах» поручили начальнику ПТО. График внедрения — плановому отделу. Расчёты по стоимости — экономистам. Определение поставщиков и линий поставок — снабженцам. Контроль исполнения — лично Главному инженеру. Срок — до конца декабря. Нормальный рабочий процесс. Всегда бы так было, возможно, что и застоя бы через десять-пятнадцать лет не случилось. По крайней мере, из-за отсутствия «трудового энтузиазма» у начальства и исполнителей…

— Проводишь? — спросила Баркова, когда они вышли на улицу.

Николай посмотрел на часы и покачал головой:

— Не получится. Мне ещё на объект надо сбегать, проверить там кое-что.

— Жалко. А завтра ты что будешь делать? Может, по городу погуляем?

— Так холодно же!

— А нам сегодня прогноз прислали. Обещают, что в воскресенье и понедельник сильное потепление, почти до ноля.

— Потепление, говоришь? Ну, тогда ладно. Давай тогда… часиков где-то в двенадцать. На площади Революции, у фонтана.

— Договорились! Значит, до завтра?

— До завтра.

— Пока…

[1] Акты сдачи-приёмки выполненных работ

Вообще говоря, возвращаться на стройку в субботу вечером было совершенно не обязательно. Однако не сделать это Стрельников просто не мог. Во-первых, он лично хотел убедиться в том, что основные конструкции лестницы Щербатый всё же доделал. Во-вторых, ему не терпелось выяснить, как именно наградили «Лешего» за «засаду» у музучилища. И наконец, в-третьих, самое главное, он никак не мог разобраться в своих отношениях со Светкой Барковой, поэтому и решил взять паузу. Хотя бы до завтра. И теперь у него была целая ночь, чтобы подготовиться…

На площадку он прибыл за полчаса до конца рабочего дня. И первым, кого увидел в бытовке у мастера, был Левашов. Витька сидел на лавке возле стола и раскачивался из стороны в сторону с самым несчастным видом.

Причину долго искать не пришлось. Левую щёку приятеля раздуло так, словно её обработало полчище шершней.

— Зуб? — спросил Николай.

— Фуп, — выдавил Витька.

Вырванным в поликлинике зубом он «хвастался» ещё утром. Смешно шепелявил, демонстрировал небольшую припухлость снаружи, раскрывал рот и тыкал пальцем в то место, где у него вчера болел коренной, то ли шестой, то ли пятый на нижней челюсти. И в итоге, как это часто бывает, дотыкался. Или дошепелявился…

— А где Гурамыч?

— Лёф пофо́л фне… ифка́фь.

— Пошёл лёд искать?

— Фа, — сказал Витька и болезненно сморщился.

В этот момент дверь открылась, в бытовку вошёл Геладзе. Подмигнув Николаю, он протянул мающемуся от зуба «Лешему» кусок льда:

— Держи, несчастный! Все сосульки вокруг посбивали, еле нашёл… Да ты хоть в тряпку её заверни, а то обморозишься.

Левашов завернул обломок сосульки в вытащенную из кармана марлевую повязку и приложил к щеке.

— Легче?

— Уфу́.

— Как его так угораздило-то? — спросил Николай. — В обед же нормально было.

— Да это я виноват, — повинился Геладзе. — К нам тут, ты знаешь, милиция приходила. Подарок вручала.

— Ему? — мотнул Николай головой на приятеля.

— Ему са́мому. Вот, знаешь, сам бы свидетелем не был, никогда б не поверил.

— А что за подарок хоть?

— Пофтафа́нниф, — подал голос Витька. — Иф неффафе́йхи.

— Вот этот? — углядел бригадир стоящий на тумбочке подстаканник из нержавеющей стали, похожий на те, в каких носят чай в поездах, только «красивее и богаче».

— Фа.

— Ну, а я сдуру взял да и предложил ему этот подстаканник обмыть, — продолжил Гурамыч.

— Обмыть? — нахмурился Стрельников.

— Чаем, — засмеялся Гурамыч. — Просто чаем, а не тем, чем ты думаешь. Вот только не сообразил, вишь, старый я дуралей, что он в стакан кипятку-то нальёт, но хлебнёт не остывшим да прямо в то место, где зуб был.

Николай хмыкнул и посмотрел на страдающего приятеля:

— Понятно. Разбередил — воспалилось. Теперь надо снова к зубному идти, вдруг у тебя там этот, как его… гнойный абсцесс? Запустишь, придётся резать.

— А если не резать? — заинтересовался Геладзе.

— Ну откуда ж я знаю? — развёл Николай руками. — Может, челюсть от гноя отвалится. А может до мозга дойти, идиотом сделать.

— Фефо́⁈ — возмущённо вскинулся Витька. — Фафи́м ифио́фом?

— Каким-каким… таким как Макарка-блажной. Будешь тоже, как он, мычать, как корова, да слюни пускать, да во дворе на качелях весь день качаться.

— Не. Я на фо не фофа́фный, — профырчал Левашов. — Х фуфно́му фойфу́. Фуфь ле́фиф.

Он вскочил с лавки и, не отнимая лёд от лица, принялся надевать телогрейку.

— К врачу — это правильно. Пусть лучше доктор посмотри-полечит, а не народными средствами, — одобрил Гурамыч. — Ты только поторопись. А то сегодня короткий день, а в воскресенье поликлиника не работает. Не успеешь, придётся до понедельника мучиться.

— Уффе́ю, — Витька управился, наконец, с рукавами, напялил на голову шапку и двинулся торопливо на выход.

— А твой подстаканник я в сейф уберу. Потом заберёшь, когда вылечишься, — крикнул вслед ему мастер. — Вот же напасть-то, — повернулся он к Стрельникову. — У меня тоже, как помню, неделю зубы болели, буквально на стенку лез, пока к врачу не сходил.

— А чего ждали?

— Боялся, — вздохнул удручённо Гурамыч. — Страшное, я скажу, это дело, Нико́, когда зубы болят, а к доктору не идёшь. Доктор, по первости, он даже страшнее кажется…

А Щербатый с помощниками лестницу к вечеру таки доделал. Об этом похвастался прибежавший в бытовку Смирнов:

— Всё. Косоуры поставили, обварили, проверили. Теперь только ступени накинуть и площадку залить…

— В понедельник ступени будем накидывать, — объявил мастер, когда они с бригадиром осмотрели смонтированные конструкции.

— И тогда же опалубку под площадку поставим, — добавил Стрельников.

— Согласен, — кивнул Гурамыч…

Домой Николай вернулся к семи.

— Ух ты, какая грамота! — порадовалась за племенника тётя Зина, когда тот показал, что вручили ему в управлении. — И герб, и печать есть… Я её на комод поставлю, в рамочке со стеклом, пусть стоит. А Аркашке, мне Лера сказала, премию в отделении выписали.