— Пойдём подымим…

От предложенной папироски Николай отказался:

— Бросил.

— Когда?

— Сегодня.

— Понимаю, — кивнул участковый. — Ну, тогда, значит, рассказывай…

В квартиру они вернулись через пятнадцать минут.

Полезного из состоявшегося разговора Николай вынес то, что, во-первых, Бочкин пообещал ему шепнуть кому надо в отделе, чтобы с паспортом для товарища Стрельникова там не тянули, а во-вторых, рассказал то, что было известно о Левашове. Ну, плюс поздравил ещё с «боевым крещением» и посетовал, что, мол, всё-таки зря Николай отказывается от службы в милиции. Что органам такие ребята нужны, а набирать в них кого попало не дело. И что именно это (когда набирают кого попало) мешает нормально работать.

— Прости, дядь Аркаша, но я уже для себя всё решил, — ответил ему на это старший сержант. — Решил, что буду строителем. А там уже как получится. Мастером, техником, инженером, начальником управления, главка… министром, в конце концов, чем чёрт не шутит.

— Ладно, я понял, — не стал спорить участковый. — Министром — это неплохо. Но если в министры не выйдешь, помни: моё предложение в силе. В органах нам такие нужны…

Когда они вновь появились в гостиной, Валерия Павловна тут же оттеснила мужа от Николая и потребовала от последнего прямо здесь и сейчас показать ей ранение, пластырь и, вообще, ему надо было сразу ей всё рассказать, поскольку кто ж его знает, того неизвестного доктора, вдруг он какой-нибудь коновал, не дай бог, столбняк, заражение и всё такое.

Следующие полчаса вокруг Стрельникова суетились все, кто собрался в квартире, включая прыгающего с пистолетиком Мишку и Лизу, активно советующую матери, как надо лечить настоящих героев…

— Всей школе теперь и всему району растреплют, — сказала Зинаида Степановна, когда Бочкины наконец-то ушли.

— Ну, да и ладно, — махнул рукой Николай, потом принёс в гостиную чемодан, вынул из него свёрток с деньгами и, отсчитав оттуда четыре тысячи, протянул тёте Зине оставшиеся. — Это тебе. Тут ровно семь тысяч.

Женщина округлила глаза:

— Коля, ты что⁈ Зачем⁈

— Тёть Зин, перестань, — улыбнулся старший сержант. — Ты даже не представляешь, как я мечтал это сделать, когда был маленьким. А теперь, став большим… короче, не обижай меня. Ведь если б не ты, я, наверное, никогда бы их не заработал. Да и потом мы ж семья, разве нет?

В глазах тёти Зины блеснули слёзы.

— Семья, Коль. Конечно, семья, — она устало вздохнула и обняла племянника. — Но только учти, я их тратить не буду. А вот как женишься, тогда они и пригодятся. Уж я-то знаю…

[1] Владимир Николаевич Новиков, заместитель председателя Правительства СССР (1960–1962, 1965–1980), председатель Госплана СССР (1960–1962)

В первую ночь, проведённую дома, а не в казарме и не на вагонной полке, Стрельников спал, как убитый. Ему даже сны никакие не снились, а поставленный на полвосьмого будильник он отключил машинально, не открывая глаз, как в детстве зимой, когда в школу идти не хотелось.

Окончательно его разбудили доносящиеся из кухни запахи. Тётя Зина жарила на завтрак яичницу с салом и помидорами.

На улицу Николай вышел лишь в половине двенадцатого. А до того тётя Зина заставила его перемерить все вещи, что он носил до армии. Кстати, не зря. Мужская мода, вообще, довольно консервативна, а уж в пятидесятых, когда качественные одежда и обувь стоили достаточно дорого, их чаще всего носили, пока совсем не износятся.

Бо́льшая часть вещей подошла. Брюки, пиджаки и пальто тогда шили и покупали на вырост, так что раздавшиеся плечи «подопытного» помехой не стали. Но вот с рубашками, в основном, пришлось распрощаться. А ещё Зинаида Степановна связала племяннику, пока тот служил, несколько свитеров. Ну, и носки шерстяные, аж два десятка. Хватит, как сказал Николай по этому поводу, строительную бригаду одеть.

А вот обуть её точно б не получилось. Из подходящей для поздней осени обуви годными старший сержант, помимо армейских сапог, признал только пару старых ботинок и валенки с галошами. Последние были, конечно, удобны, их и большие начальники не гнушались носить, например, на охоту или «для встреч с народом» (хотя предпочитали, в основном, бурки «как у Никиты Сергеевича»), однако для городского парня выглядели в определённом смысле анахронизмом.

Зато ботинки с шерстяными носками смотрелись нормально. И по холодной погоде носились с комфортом.

На Старый рынок возле Октябрьского моста Стрельников, как обещал Левашову, прибыл к двенадцати. В кепке, тёплом суконном пальто, в поддетых под брюки кальсонах, он мог бродить меж прилавков достаточно долго. И пусть погода в воскресный день была чуть прохладнее, чем в субботу, где-то в районе нуля, зато совершенно безветренная, да и снега с дождём, похоже, не ожидалось.

«Лешего» старший сержант обнаружил через пятнадцать минут. Тот мёрз возле «Блинной», как договаривались, в кургузой тужурке, без шапки, в истоптанных кирзовых сапогах. Хотя и начищенных, что показалось Стрельникову добрым знаком.

— Пришёл?

— Пришёл, — буркнул Витька, засунув руки в карманы. — Чего хотел-то?

— Поговорить, — хмыкнул Стрельников. — Зайдём? — указал он на вывеску с нарисованным самоваром и тарелкой блинов.

— Угощаешь? — дёрнул щекой приятель.

— Угощаю, — кивнул Николай.

Небольшое кафе, работавшее, по слухам, ещё со времён НЭПа, за три года нисколько не изменилось. В нём всё так же продавали «для внутреннего употребления» и «на вынос» пончики, блины, беляши, чебуреки и наливали в стаканы чай, морс и пиво.

Во время войны его ассортимент по части мясной продукции сначала существенно сократился, а затем и вовсе исчез, но в 44-м, благодаря указам о коммерческих магазинах и ресторанах, возродился, как феникс из пепла. Бывшую «Блинную» перевели в Особторг и до денежной реформы 47-го она, действительно, работала как дорогой ресторан, где за несколько суток на деликатесы и выпивку запросто можно было спустить месячное содержание командира полка, директора фабрики, заведующего отделом облисполкома или главного режиссёра городского театра.

После реформы, когда Особторг упразднили, всё быстро вернулось на круги своя, и «ресторан номер два» превратился обратно в артельную «Блинную». Столы и стулья в ней, впрочем, остались теми же самыми, «ресторанными». Плюс через год примерно полпомещения выделили под «стоячие места» и поставили рядом с прилавком титаны с горячим чаем. Что любопытно, чаю здесь можно было наливать себе сколько угодно, платить приходилось только за сахар. Ну, или за леденцы, как кому больше нравилось.

«Стоячую» часть заведения Стрельников проигнорировал — сразу отправился к свободному столику в уголке, кивнул приятелю (мол, садись здесь и жди) и двинулся к стойке. Четыре беляша и тарелка блинов со сметаной обошлись ему в двадцать один пятьдесят. Ни леденцы, ни колотый сахар к чаю Николай брать не стал — вовремя вспомнил, что Витька, так же как он, чай всегда пил несладкий. А пиво… нет, угощать приятеля пивом Стрельников не собирался.

Беседовать они начали, когда Левашов умял свои беляши и выпил два стакана напитка. Видно, и вправду давно уже нормально не ел.

— Как мать? — спросил Стрельников, пододвигая ему тарелку с блинами.

— Мать? — поднял глаза Левашов. — А ты разве не знаешь?

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хочу узнать твою версию.

Витька на миг скривился, словно лимон проглотил, а затем резко тряхнул головой:

— Ты прав. Это из-за меня, — и начал рассказывать.

История была совершенно типичной. Причём, не только для этого времени, но и для будущего или прошлого.

Ушедший в очередной запой «Леший» спёр из квартиры казённый аккордеон, который Раиса Ивановна время от времени «не по инструкции» забирала из музыкальной школы домой для частных уроков, и вместе с дружками продал его какому-то неизвестному.