— Так вы же сами сказали, она получилась не слишком хорошая. Зачем же тогда её вешать? — опять удивился Стрельников.

— Молодой человек, — строго заметил Арон Моисеевич. — Я не говорил, что она не слишком хорошая. Я сказал, что она, к сожалению, не шедевр, а согласитесь: это отнюдь не одно и то же.

— Ну, в общем, да. Согласен, — не стал спорить Стрельников. — Но всё равно тут есть небольшое препятствие.

— Какое препятствие?

— Я-то, в целом, не против. Но моя спутница может не согласиться, что её будут вешать здесь без её разрешения.

Арон Моисеевич рассмеялся:

— Ох, молодой человек, молодой человек! Похоже, вы просто плохо знаете женщин. Поверьте вышедшему в тираж ловеласу, она не только не возмутится тому, что её фотографию разместили здесь без её разрешения. Она возмутится тому, что её не повесили раньше.

— Вы так полагаете? — Николай сделал вид, что задумался.

— Уверен, мой друг! — решительно заявил Арон Моисеевич. — Да и потом, если говорить юридически, заказчик ваших портретов вы, вы за них заплатили и, значит, имеете полное право решать их судьбу без согласия дамы.

— Спорно, но так и быть, — усмехнулся Стрельников. — Согласен отдать вам права копирайтера.

— Как-как вы сказали? Права копирайтера? — заинтересовался фотограф. — Удивительно точное определение. Надеюсь, вы разрешите использовать мне и его заодно с фотографиями?

— Валяйте, — махнул рукой Николай. — Тем более что не я его изобрёл, а значит, и прав никаких на него не имею.

— Ну, вот и отлично, — азартно потёр рука о́б руку Арон Моисеевич. — Держите свою таинственную незнакомку, — отдал он пробник. — И кстати, если вы неожиданно где-нибудь её встретите — я знаю, такое случается — то передайте ей мою просьбу.

— Заглянуть к вам на огонёк? — догадался бывший старший сержант.

— Именно так, Николай. А уж за мной, уверяю, не заржавеет, — посулил фотограф.

— Всенепременно, Арон Моисеевич. Как только встречу, так сразу и передам, — кивнул Николай, взял «подаренный» пробник, спрятал его за пазуху, попрощался и вышел на улицу.

На душе у него пели птицы.

Он не думал о том, встретит он эту девушку хоть когда-нибудь или не встретит. Он был просто рад тому, что она где-то есть. Или где-то была. Или где-нибудь будет. И значит, его попадание в это время…

Пусть даже у него ничего не выйдет с прогрессорством — экономическим, технологическим, политическим… Шансы на это были и впрямь небольшими — настоящие книжные попаданцы попадали, как правило, сразу в генсека или царя, или же, на крайняк, в приближённую к «трону» особу. А он — простой работяга, дембель-стройбатовец. Что и кому он докажет? Что дадут ему здесь изменить? Какую-нибудь ерунду, не влияющую, в историческом плане, вообще ни на что? Так зачем тогда что-то делать, барахтаться, словно лягушка в сметане?..

Нет, смысл барахтаться всё-таки был. Пусть и не ради всего «прогрессивного человечества». Не ради личных успехов. А хотя бы ради того, чтобы эта таинственная незнакомка на фото стала бы хоть немного счастливее…

Утром во вторник практически все пришли на объект даже раньше, чем нужно.

Чуть-чуть «опоздали» лишь братья Калюжные да сам бригадир — хотя уж ему-то, как водится, торопиться и вправду не стоило. Так же как мастеру — без них всё равно не начнут, а начальство всегда появляется точно в срок. В смысле, когда появилось, тогда и срок.

Впрочем, на этот раз ни Геладзе, ни Стрельников тянуть со сроком не стали. Как и было назначено, мастер «вышел к народу» ровно в половину девятого. Правда, место для сходки (между бытовкой и краном) ему не понравилось. Как и обещали в Гидрометцентре, температура на улице снова упала, и стоять на ветру и на холоде было не слишком комфортно.

По предложению Стрельникова собрание решили перенести внутрь здания — в «тёплую зону», где печка и где можно было даже усесться на подмость, на стопку из кирпичей, на поддон или на перевёрнутое ведро.

— Ну, что, генацвале, — приступил к своей речи Георгий Гурамович, — настало время подвести кой-какую черту. В ноябре на этом объекте вместе, бригадой вы отработали восемь дней, а некоторые поодиночке и больше, — посмотрел он сперва на Запятного с Шестаковым, а затем быстро глянул на Левашова и Стрельникова. — Но речь сейчас не про них, не про одиночек. Речь пойдёт сейчас про бригаду. Итак, цифры. Только цифры и ничего больше. Общий заработок бригады за восемь рабочих дней ноября согласно расценкам составил четыре тысячи восемьсот девяносто шесть рублей двадцать копеек. Дальше я называть копейки не буду, а буду округлять их, чтобы не путаться.

— А Шишкин в эти восемь дней входит? — подал голос Васильев, его бывший, типа, дружбан.

— Нет. Уволенный Шишкин в эту сумму не входит. Его я считал отдельно. Как ему будут платить и будут ли вообще, голова пусть у руководства болит. А мы его, так сказать, вычеркнем.

— Из списка живущих? — хохотнул Сапуньков.

— Почти так и есть, — не стал вдаваться в подробности мастер. — Короче, продолжим. Из указанной суммы, если следовать строго ЕНиРам, мы должны вычесть бригадирские три процента, а это, ни много ни мало, сто сорок шесть рубликов. Однако, поскольку товарищ Стрельников… Николай Иванович сам от них в этом месяце отказался, то и мы, соответственно, вычитать их не будем.

На этом месте рабочие предсказуемо зашумели.

— А чего отказался-то, бригадир? — выразил общую мысль Сапуньков.

— Чего отказался-то? — хмыкнул Стрельников. — Так а зачем мне эти копейки? Я больше хочу.

А когда вокруг отсмеялись, продолжил:

— Но если по существу, свой процент я возьму лишь тогда, когда мы полностью выполним месячный норматив. Вся бригада, а не по отдельности. Согласно графику, что висит в бытовке у мастера, а сегодня и в нашей каптёрке. Считаю, что это будет и по закону, и, как говорится, по совести. Возражения есть? Нет? Отлично. Продолжайте, Георгий Гурамович.

— А мне тут и продолжать-то особо нечего, — усмехнулся Геладзе. — Сумма озвучена, делим её на семнадцать и получаем в среднем по двести восемьдесят восемь на брата. Официальная квалификация у всех одинаковая, поэтому усреднённая сумма будет и окончательной…

— А то, что мы раньше, до того, как в бригаду вошли, заработали — с этим что будет? — подал голос Петренко.

— Кто сколько до двадцать первого ноября заработал, тому столько и выдадут, — пожал плечами Геладзе.

— А где?

— Что где?

— Где получать-то?

— Так здесь же, по ведомости.

— А когда?

— Пятого, как обычно.

— Так пятого праздник… День конституции…

— Николай Иванович, объясни, — повернулся Геладзе к Стрельникову. — Народ интересуется, а это, скорее, твоя епархия, а не моя.

— Ясно. Сейчас объясню…

Николай встал, обвёл взглядом сидящих вокруг мужиков…

Ожидание на их лицах, конечно, присутствовало, но чего-то духоподъёмного, восторженно-радостного бригадир на них не заметил. Оно и понятно. Наивными юношами здесь и не пахло. Ну, то есть, верить в светлое будущее — дело хорошее, правильное, но строить его на пустой желудок не очень-то хочется. Особенно, когда везде говорят, что социализм в стране уже победил и людям вокруг с каждым годом живётся всё лучше и лучше. Война-то давно закончилась. Культ личности преодолён. Спутники, вон, на небе летают. Пора бы, наверное, и о земном задуматься. О хлебе насущном, о мясе, о масле, о молоке, о новом пальто для дочки, о радиоле в квартиру, походе в театр, поездке, пусть не на юг, но хотя бы в столицу, других посмотреть и себя показать. А для всего этого не речи нужны, а деньги. И не украденные, а заработанные…

— Праздники, мужики, это хорошо. Праздники — это здо́рово. Я тоже люблю выходные, и чем их больше, тем лучше. Но только вот ведь какая получается заковыка. Мы хотим в декабре заработать больше, чем в ноябре? Существенно больше, чем тридцать за день? Хотим?

— Ну… хотим… да, — нестройно отозвались собравшиеся.