Такой симбиоз между государственным планом сверху и предпринимательской инициативой снизу (только без использования наёмного труда и отчуждения средств производства), по мнению Николая Ивановича, давал потрясающие результаты, как в экономике, так и в общественных настроениях. Простые люди видели результат, видели справедливость системы, видели, что чем лучше работаешь, тем лучше живёшь. И что государство, с одной стороны, не равняет всех под одну гребёнку, а с другой, не даёт наиболее ушлым и предприимчивым наживаться за счёт других, присваивая себе то, что создавалось не ими.

И хоть артельщики зарабатывали неплохо, сказать, что все остальные такой возможности не имели, было бы в корне неверно. Стрельников «старший» помнил статистику по зарплатам рабочих и служащих госпредприятий пятидесятых. Согласно справке Центрального статистического управления от августа 1955-го около двадцати процентов работников получали зарплату «по сделке» не менее тысячи в месяц. Их, кстати, так и звали в то время — «тысячники». При этом более миллиона из них зарабатывали от двух тысяч и выше, а ещё триста тысяч получали более трёх.

А уж то, что в те годы в Советской стране трудились легальные миллионеры: конструкторы, изобретатели, ученые, деятели культуры, — вообще никого опять же не удивляло. Имеют — значит, заслужили, а не украли. И ни о какой уравниловке, понятное дело, никто тогда не помышлял.

Социальные лифты работали для всего населения, и население это прекрасно знало.

А вот торговая мафия, теневые дельцы, врастание криминала в элиту, откровенное воровство на всех уровнях не только властных структур, но и общества в целом… всё это случилось позднее. Но причины этого крылись в сегодняшнем, во второй половине пятидесятых. Именно в это время началась совершенно бессмысленная и совершенно безумная ликвидация того механизма, той системы организации экономики, что позволила СССР победить в тяжелейшей войне и вырваться в сверхдержавы…

— А ты представляешь, Колька, Митрофан Афанасьевич — помнишь такого? — машину купил, «Москвич»! Краси-и-ивую. Аж за пятнадцать тыщ!

— Когда?

— Так уже год как. Ты разве не знал?

— Откуда? Я ж в армии был.

— А тебе что, тётя Зина ничего не писала?

— Да ничего я ему, Валерия, о том не писала.

— Ну, вот и зря.

— Почему?

— А для интереса. Может, наш Колька тоже на «Коммунар» работать пойдёт и тоже себе на «Москвич» заработает.

— Не, Лер, не заработает.

— А ты-то, Аркаша, откуда знаешь?

— Так мне контингент уже всё доложил. На «Коммунар», говорят, распоряжение поступило из совнархоза. Разнорабочих, мол, на оклады всех переводят, а минималку повышают до четырёхсот. Да и на первой мебельной, слышал, всё то же самое.

— Ну, и чего? Что в этом плохого-то?

— Так откуда они там деньги возьмут? Только у мастеров и отнимут. Местная пьянь, конечно, довольна, а работяги плюются. Я ж с Афанасьичем третьего дня говорил. Жалуется, что премии за экономию срезали, нормы понизили, в переработку идти не дают. План есть, и ладно. А всё, что сверху, по минимальным расценкам. Так что у них теперь вся бригада полдня в домино играет. И больше тысячи нынче, хоть уработайся, всё одно не получишь.

— Жалко.

— Жалко. Хорошие деньги теперь, по слухам, лишь в Казахстане платят, на целине.

— Ещё чего! Нашего Кольку на целину? Да ни в жизнь!

— Чего ты так строго-то?

— Так ты же сам нам рассказывал, что этот твой… как его там?.. контингент говорит.

— Что Сталин сажал, а Никита пашет?

— Вот-вот, оно самое. Все, кого там тогда посадили, теперь там же и пашут.

— Уела, тёть Зин. Признаю́…

Николай слушал, о чём общаются за столом, и мысленно качал головой. Он, к сожалению, не помнил в точности, когда и в какой последовательности в его прошлой реальности принимали свои дурацкие постановления Хрущёв сотоварищи, но хорошо помнил то, к чему они привели.

Совнархозы «кукурзник» учудил год назад. Аж сто с лишним штук — на это число частей разделили, считай, разорвали по глупости хозяйство страны. Типичный такой экономический сепаратизм, когда центр лишь фиксирует, что творят на местах, да деньги в развитие вбухивает и в план их включает, но, увы, не как цели, а «по фактическому освоению». Года через четыре их, кстати, должны укрупнить, а в 64-м вообще ликвидировать, но лишь для того, чтобы тут же бабахнуть по экономике реформой Косыгина-Либермана. Которая уже окончательно обесценит централизованное управление, превратив в подобие совнархозов каждое предприятие.

А до того на этих же предприятиях внедрят убивающую всякую мотивацию «уравниловку». Начиная как раз таки с нынешних лет, сперва осторожно, с оглядкой, но потом всё увереннее и увереннее, прикрываясь трескучими фразами о справедливом распределении и идеалах ещё не построенного коммунизма.

Стрельников «старший» хорошо помнил сказанное когда-то в сердцах одним из руководителей Госплана СССР и зампредов Правительства[1] о том, что «если на хорошо поставленном заводе сменить хорошее руководство на плохое, предприятие по инерции будет хорошо работать ещё три года». И что «в масштабе страны сбить наше государство на худший ритм можно только искусственными или нарочито глупыми мерами… а при нормальном состоянии страны налаженное хозяйство могло сохранить набранные темпы более десяти лет».

В реальности так всё и произошло. Экономика «микроуровня» перестала быть эффективной в начале 60-х. Экономика в целом, как комплекс, продержалась несколько дольше предсказанного и вступила в стадию явного затухания лишь в середине следующего десятилетия, в эпоху «дорогого Леонида Ильича», названную в дальнейшем «эпохой застоя». Вот уж, действительно, «нашу огромную машину непросто было раскачать, но и нелегко остановить…»

Что же касается целины, то меткая шутка, что «Сталин сажал, а Никита пашет» имела, как водится, сразу несколько смыслов. И главный, как считал Николай, заключался вовсе не в том, что при первом трудились под принуждением, а при втором это делали добровольно. Главным там было то, что вместо плана преобразования природы, целенаправленно проводившегося после войны, вместо лесопосадок, мелиорации, бережного, но одновременно и интенсивного развития сельхозугодий уже освоенных и обжитых регионов страны, по инициативе нового Главы государства начал реализовываться проект экстенсивный — целинный.

Под распашку ушли все пригодные земли степей Казахстана, Поволжья, Урала, Сибири. Гигантские площади (более 40 миллионов гектаров) требовали гигантских вложений.

Отдача?

Отдача оказалась не та, на какую рассчитывали.

Катастрофическое обезвоживание лишённой прежних растений почвы, постоянная ветровая эрозия, разорение большого числа популяций местных видов птиц и животных, высокий процент потерь урожая из-за неготовности зернохранилищ и транспортной инфраструктуры, оттягивание на малопригодные для эффективного земледелия регионы огромных материальных и человеческих ресурсов, что предсказуемо приводило к запустению многих хозяйств, расположенных в центральных черноземных районах страны — её хлебной житницы. И, как результат, снижение урожайности, резкое повышение себестоимости производства зерна и вынужденное возмещение потребностей населения через продовольственный импорт.

Вот так, получается, «напахали» в итоге.

Вместо того чтобы просто, как раньше, «сажать»…

— Слушай, Коль, а давай к нам в милицию, а? Парень ты вроде правильный, крепкий, служивший. Вон, даже медаль имеется.

— И не только медаль. Гляди, что он в поезде учудил, когда возвращался. А ну-ка, Коля, давай покажи-ка Аркадию свою бумаженцию.

— Какую, тёть Зин?

— А какую ты в Грязовце получил, в отделении…

Когда Аркадий Семёнович ознакомился с тем, что было написано в справке, он как-то по-особенному посмотрел на Стрельникова, а потом перевёл взгляд на дверь: