И в эти особенно тревожные дни пришла неожиданная и радостная весть. Ее принес как всегда наш юный неунывающий второй адъютант, князь Голицын:

— Ваше сиятельство, генерал Витгенштейн разбил у Клястиц войска маршала Удино и некоторые его части отошли к Полоцку.

— Вот те на! — оторопел хозяин. — Знаменитые генералы отступают, а неизвестный бьет французского маршала! Барклай, Багратион, Беннигсен ничего не могут поделать, а этот, помилуй бог, Витгенштейн побил. Спас Петрополь!

— И тоже не русский, — заметил Иван Ильич, — фамилия-то как произносится: Витгенштейн.

— Не всякая блоха плоха. Не всякий немец враг, мил мой голубчик. А сколько у него войск-то было?

— Двадцать пять тысяч, — у Голицына на все находился ответ. — А Удино бросил супротив тридцать.

— И проиграл. Молодец, этот немец, помилуй бог, молодец!

Петербург повеселел.

В честь победы Витгенштейна 5 июля над Невой прогремел пушечный салют.

А 6-го пришла самая радостная весть: наконец 1-я и 2-я армии соединились в Смоленске.

«Насилу вырвался из ада. Дураки меня выпустили», — писал Багратион Михаилу Илларионовичу.

— Как хотите, батеньки, а соединение наших армий есть первое поражение Бонапартия. Он не смог разбить их по частям.

Но все-таки основные силы шли напролом к Москве по калужской дороге. Французы за пять дней оставили позади себя столько верст, что и за две недели не смогли бы пройти, если бы не рвение Наполеона. А я мысленно добавил себе: и если бы не скачок альтернативной ветки истории.

Горничная Маринка, пользуясь своим особым положением барыниной наперсницы, рассказывала все, что слышала на улице, в лавчонке, в Летнем саду, на набережных:

— Все-все говорят! Разве, говорят, Кутузову питерскими мужланами командовать? Ему лейб-гвардией! Ему всей кавалерией и фантерией и антилерией, всей армией! Чего он здеся, бедненькой, сидит? А давеча у Нового арсенала мужики судили, аки лучше Михайлы Ларивоныча полководца нет! Он во как побил турка! Разрази меня Параскева Пятница! Да вот и гагаринская Нюшка слыхала. Судачат, хошь у Кутузова и один глаз, да видит он дальнее, чем все твоя немчура.

Как по мне, то и тут, так сказать, задним паровозом, в эти дни перед отъездом в Москву, Михаила Илларионовича наконец возвели царским указом в княжеское достоинство с титулом «светлости».

— Твои дела идут в гору, Мишенька, — говорила теперь ему Екатерина Ильинична.

Царь назначил его командовать Нарвским корпусом, всеми сухопутными и морскими силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии.

— Вот видишь, Катенька, чем я не Чичагов? Уже и флотом командую, право слово, — смеялся Кутузов. Потом сразу серьезно. — Однако же, надо и в Московию собираться. Гришенька, голубчик!

— Я здесь.

— Посетим завтра собрание и с божьей волей простимся, оставив князю Мещерскому все дела питербуржские. Направим свои стопы вслед за Резвым.

На том и решили.

На следующее утро Петербург будто стал тише. Даже звон колоколов, казалось, звучал глуше, а на Неве, несмотря на ясный день, стоял тяжелый, неподвижный воздух. Я шел в штаб по мостовой, колеса редких экипажей медленно шуршали по песку, наспех засыпанному после ночного дождя. У ворот встретил Голицын, по-военному хмурый, с заломленной назад шляпой.

— Скорей бы в Москву… — сказал он негромко и замолчал.

В приемной пахло мокрыми шинелями. Несколько офицеров стояли, не говоря ни слова, и только по их лицам можно было понять, что в бумагах, принесенных курьером, нет ничего хорошего.

Вошел Кутузов. Легкая хромота, тяжелый взгляд, и рука, чуть дрожащая, когда он брал пакет с сургучной печатью, сразу говорили о дорожном настроении. Разорвал конверт прямо на ходу, прочел пару строк и вдруг остановился, словно кто-то невидимый преградил ему дорогу.

— Уже у Вязьмы, — сказал он, и в комнате стало так тихо, что я слышал, как трещит свеча в канделябре. — Идут не останавливаясь.

Офицеры зашептались, бросая взгляды на огромную карту, висевшую на стене. Рядом с указкой в руке стоял штабной писарь, передвигая ею флажки разных цветов. Я поймал себя на том, что сжал в кулаке кругляшок с датой «1813», который держал в кармане. В голове сразу выстроилась цепочка: Вязьма… Можайск… и дальше — та самая точка, которую шепотом называли на лестницах: Бородино.

Кутузов медленно перевел взгляд на меня, предпочитая при штабистах называть на «вы»:

— Григорий Николаевич… займитесь прожекторами, голубчик. И другими своими придумками, потому как не можно нам допустить корсиканца к Москве.

Бросил взгляд на князя Мещерского.

— А вы, князюшка, поднимайте петербургское ополчение.

— Всенепременно, ваше высокопревосходительство.

— Будем думать, как теперь спасать не только град Петровский, а и Московию тоже. Всем за оружие, господа!

Эти слова прозвучали не как приказ, а как признание, что время вот-вот выйдет из-под контроля. Он прошелся по залу. Я видел, как застыли в ожидаемых позах генералы. Здесь не было ни Александра, ни Зубова, ни Аракчеева, опасаться было некого. Михаил Илларионович постоял пару секунд и подвел итог совещанию:

— Все военные дела петербуржские оставляю на вас, господа. Князь Мещерский пусть руководит с божьей помощью. И ежели Бонапартий направил свои сапоги по калужской дороге, то мне надобно быть там. Иду на соединение с князем Багратионом, а там, с дозволения государя, и с Барклаем повидаемся. Прощайте, да хранит вас бог, соколики.

Дорога на юг была без остановок. Курьеры сменяли друг друга, мы спали в седле или прямо на полу ямских изб, пока в соседней комнате Кутузов переговаривался с местными начальниками. Ополчение из Воронежа и Нижнего Новгорода должно было идти кратчайшими путями к Можайску, минуя фронтовые дороги, а пять моих прожекторов и артиллерийский обоз следовал под охраной конного полка, без задержек.

Встретились под Гжатском. Полдень был душный, но в воздухе висел сухой запах пороха, очевидно, вчера здесь уже стреляли. Барклай, подтянутый и молчаливый, держал повод коня, будто боялся, что тот сейчас понесет. Багратион, наоборот, горячий, глаза сверкают, руки вечно в движении.

— Господа, — сказал Кутузов, едва слезая с лошади, — отныне мы не три армии, а одна. И командует ею один полководец. Он же с божьей волей и начальник.

Барклай прищурился, будто хотел что-то возразить, но промолчал. Багратион усмехнулся, поправил перевязь на груди.

— По данным разведки, Бонапартий оставил калужскую дорогу с ее магазинными складами и позиция будет у Бородина, — продолжил Кутузов. — Мы займем ее до французов, а укрепим так, что черт ногу сломит. Ополчение встанет на флангах, регулярные полки в центре. И еще… — он повернулся ко мне: — Григорий Николаевич, эти… как их там… прожектора твои диковинные будут ли в готовности к ночи сражения?

— Будут, ваша светлость!

— Вот и ладненько у нас тут свершилось. Вот и чудно. Французов этих, что блох на барбоске, но мы их должны одолеть. Так я разумею, господа? — повернулся к офицером младшего звена.

— Всенепременно, ваша светлость! — гаркнули те вразнобой.

Ветер донес откуда-то далекий пушечный гул. Никто уже не называл это «маршем Наполеона». Все понимали, что теперь он идет прямо к нам.

Мы прибыли к Бородино еще до того, как французские авангарды показались на горизонте. Местность встретила нас пологими холмами, рощицами по краям поля и тихой рекой в низине. Я сразу отметил, что есть удобные рубежи для скрытой батарейной линии, и можно устроить фланговый перекрестный огонь. Подумать только, рассмеялся я горько в душе — из меня уже начинает вырастать настоящий военный стратег, черт возьми! А ведь когда-то был обыкновенным мастером-станочником одного из ведущих заводов страны — еще там, в своем времени. Парадокс, да и только. Я уже владею в теле Довлатова не только чертежами артиллерийских конструкций, а и ориентируюсь на местности как заядлый полководец девятнадцатого века. Во я даю, мать его в душу…