— Армии надобно не только числом, но и сердцем, — сказал он мне после обеда, проведенного в обществе княгини Волконской. — Сердцем, Григорий Николаич, понимаешь ли? Пруссак, австриец, саксонец, все они за золото воюют, а наш мужик толечка за Россию. Потому как и победа будет за нами.

Теперь годы брали свое. Хозяин больше слушал, чем говорил, больше полагался на нас, его людей, чем сам брался решать. В этой тихой передаче власти и скрывалась опасность, так как слишком многие желали воспользоваться его недугом, подсовывая решения на подпись. Я не раз на приемах ловил на себе холодные, настороженные взгляды Аракчеева, будто он уже что-то знал о моем посещении Зубова, а тот, наоборот, не скрывал усмешки. И пока они крутили свои интриги, пока вели дипломатические баталии, за границей Наполеон вновь бросил взгляд на восток. Весть пришла сперва от казаков Давыдова. На Висле замечены новые части, маршируют французы с польскими легионами, гремят барабаны. А через неделю подтвердилось и из Берлина, что император французов сам собирается в поход, не желая примириться с потерей России. Вечером, перебирая бумаги, я остановился на одном листке из моих заметок. Строчка, написанная мною когда-то почти машинально, вдруг обрела новое звучание:

«Если Наполеон пойдет так скоро, то Москва снова окажется в опасности».

Прочитал ее дважды, словно не я писал, а чья-то чужая рука выводила, когда в дверь резко постучали.

— Вашбродие, извольте принять, — раздался голос старого Прохора, прячущего за спиной медный таз. — Из Берлину значит-ца гонец, срочно к вам просят пустить.

Гонец ввалился в комнату в грязных сапогах, видно не один день скакал, не жалея ни коня, ни себя. Поклонился, протягивая сверток, обтянутый промокшей от снега кожей.

— Из Берлина… государевой службе, — выдохнул, хватая ртом воздух.

— Щас чайком напоим, — засуетился юный Голицын. — Отдохните, любезный, присядьте вот сюда. Прохор, самовар гостю, быстренько!

Я сорвал тесемки.

«Пруссия клялась верности, но король тайно дозволил французам проход через свои земли. В Силезии сосредоточено до 60 тысяч. Польша вооружается. Французы близ Кракова, говорят, сам Наполеон уже там. Союз под угрозой. Берегитесь».

Я поднял глаза, когда Иван Ильич как раз входил в зал, отряхиваясь от снега. Пробежал глазами листок, губы скривились.

— Ну, вот и дождались, братцы. Посему будут менять присягу на страх? А ихний Фридрих-Вильгельм тот еще лис, с одной стороны улыбается, а с другой ворота настежь врагу держит.

— Будем докладывать хозяину? — спросил Кайсаров, сидевший за столом с моими схемами.

Иван Ильич решил пока переждать. Я был согласен, так как Михаил Илларионович последние недели чувствовал себя все хуже и хуже. Тишина в комнате натянулась, как струна. Даже Голицын, обычно веселый, и тот не проронил ни слова, пока за окнами метель бросала снежные хлопья.

На следующий день больной хозяин сидел в коляске моей разработки, укрытый пледом.

— Вот и настал час… — пробормотал сильно постаревший фельдмаршал, очевидно уже знавший новости. — Ну что же, паны-германцы, ежели вы снова к французу в подолы, тогда и вам на орехи достанется.

Сделал знак, писари поспешили за свечами, картами, чернилами.

— Отписать государю немедля! И Платову, чтоб в тылу огонь развел, докуда француз не проснулся. А Витгенштейну идти к Берлину, пусть знает король, что русская сабля не тупее его прусских штыков.

На пороге показалась Люция, закутанная в темный плащ, тайком сделав знак подойти. Пока Кайсаров диктовал послание государю и Платову от имени хозяина, а Голицын отпаивал чаем гонца, Люция шепнула:

— Завтра встретимся в Летнем саду, внутри павильона.

И поспешила скрыться, оставив запах жасминных духов.

На следующий день я поспешил к месту свидания. Оранжерея стояла в глубине сада, укрытая толстыми рамами. Сквозь стекло снаружи гуляла стужа, а внутри дышалось влажным теплом. Лампы чадили, отражаясь в стеклянных стенах, как будто мы оказались в тропическом царстве. Люция стояла у фикуса, закутавшись в тот самый плащ, что был на ней вчера вечером. Милое и теперь уже дорогое мне лицо озарялось ровным пламенем фонаря.

— Где же ты выбрала место для тайной встречи, любимая, — усмехнулся я, — среди апельсинов и пальм? Петербургская зима за стеклом, а тут прямо как лето.

Не улыбаясь, она вложила в ладонь сложенный листок.

— Здесь сказано, что в Академии часто собирается орден масонов, и при разговоре о твоих опытах непременно произносится фраза: «Ветер всегда дует с запада». Помнишь этот пароль?

Опять эти чертовы интриги вокруг моих схем! Да что ж такое, дружище Довлатов? Когда тебя уже оставят в покое? То Говорухин с Дубининым, то турки, то французы, то аракчеевцы, то теперь вот масоны…

— А ты сама, Люция? Ты-то чей ветер?

— Я там, где ты.

Внезапно за ее плечом шевельнулась тень. Кто-то притаился в оранжерее задолго до нас. Шаги в глубине были мягкими, тяжелое, с сипом дыхание сразу выдавало астматика.

— Мы здесь не одни, — шепнул я, оборачиваясь.

Она вздрогнула. Между стволами лимонных деревьев мелькнул темный силуэт. Я рванул вперед, успев ухватить край плаща незнакомца. Тот дернулся, с силой вырвался, оставив в руке лишь обрывок ткани. Дверь хлопнула. В оранжерею ворвался ледяной воздух.

— Видел? — прошипела гневно Люция. — Они следят уже и за мной.

Я сжал в кулаке клочок сукна. Черно-синий бархат с золотой нитью, слишком дорогая ткань для простого лазутчика. Это был кто-то из «наших», столичных, возможно один из тех, кто по утрам целует руку государю, а по вечерам кланяется французскому послу.

— Теперь ясно. Играть осторожно больше не выйдет, — вырвался у нее вздох сожаления.

Значит, зал Академии, масонская ложа, — внес я себе в память, когда после двух затяжных поцелуев проводил ее до кареты. Выходит, козни Зубова только начинают набирать свои обороты…

Мой хозяин тем временем все больше погружался в болезнь. Его заносили в зал заседаний в кресле, и он часто клевал носом прямо на картах. Однако стоило зазвучать имени Наполеона, старик оживал, поднимал голову, глаза наливались холодным светом.

— Не можно нам, голубчики, сравнивать Бонапартия с другими политиками, — сипел он, по-старчески кашляя в платок. — Запечный таракан все еще на коне, силен, горяч, а я стар. Но Россия-то молода, а доколе молодость с мудростью вместе станут, то французу недолго топтать нашу землю.

И тут история, казалось, сама начинала менять шаг. По «моей» памяти мастера-станочника двадцатого века, Наполеон должен был дольше собирать войска, тщательнее выстраивать союзников, однако в этом витке измерения он шел стремительнее, не желая давать нам времени на изобретения моих разработок. По моим записям, к марту 1813 года у Кутузова уже было не менее двухсот тысяч под рукой, и резервы формировались быстрее, чем в настоящей истории. Француз двигался так, будто торопился вбить клин в сердце Европы, пока старый фельдмаршал был еще жив. Я чувствовал, что именно болезнь хозяина станет тем рубежом, за которым и начнется финальная развязка всей его жизни. Стоит Михаилу Илларионовичу уйти, как все рухнет в руки интриганов, Аракчеева, Зубова, а возможно и самого государя. В теле Довлатова мне нужно было думать не только о пушках и прожекторах, но и о том, как удержать хрупкий баланс власти, пока Россия еще держалась на плечах одного больного старика.

В ту же ночь я вернулся к нему. Хозяин сидел в кресле, укрытый меховым плащом, кашляя в платок. На столе лежала карта Европы, когда он чертил на ней жирные линии.

— Болен я, Григорий Николаич, — признался он вдруг, — смерть близко. Но нельзя ее пускать проклятущую. Россия еще не доросла до нового полководца. А коли я паду, то кто удержит от бездны Русь-матушку?

Совет собрался в обширной зале Зимнего дворца. На стенах колыхались огни десятков свечей, воздух был тяжел от копоти и людских голосов. Но когда вкатили кресло Михаила Илларионовича, все притихли. Старик, укрытый теплым плащом, едва держал голову прямо. Лицо его осунулось, веки подрагивали, но цепкие, холодные, полководческие глаза еще жили.