— Вышел из мастерской без двадцати семь. Примерно.

— Да-да, так и есть, — вставил слуга. — Я тогда поднялся на третий этаж. Перевесить портьеры в угловой комнате. Накануне дворецкий велел. А я не успел. Поэтому с утра пораньше отправился туда.

— Все понятно.

Мне тоже окончательно стало понятно: именно меня подозревают во всех грехах. Это казалось невозможным, диким, несправедливым, будто творилось с кем-то другим. Но другого обвиняемого не намечалось.

— Что вы сейчас подумали?! — выкрикнул я. — Я тут ни при чем!

Проигнорировав мои слова, отец вновь обратился к слуге:

— Ты кому-нибудь, кроме следователя, успел разболтать?

Тот невинно захлопал глазами.

— Что вы, господин граф. Разве я не понимаю: о таких вещах надо помалкивать. Я бы не осмелился. Никто и не слышал, кроме господина дворецкого. Следователь сразу завел меня в отдельную комнату и допрашивал уже наедине. Совсем замучил своими хитрыми вопросами. Сыщики, они это умеют.

Отец с некоторым облегчением вздохнул, однако слуга тотчас уточнил:

— Только вот потом случайно проговорился повару… и одной горничной. К слову пришлось. Но они точно никому не передадут! Надёжные люди. Больше никто не знает, что господин Шэнс…

Все взгляды вдруг устремились на меня. Ощущения были кошмарными.

— Да с какой стати вы его слушаете?! Если уж на то пошло... Как раз он мог убить тетю Годорию, украсть ожерелье и свалить все на меня. После того, как я спустился вниз. Я ее и пальцем не трогал. И последний раз видел живой вчера!

— Видит небо, я тут не виновен, — забормотал слуга. — Как бы я осмелился поднять руку на госпожу? Конечно, я человек маленький, меня можно в чем угодно обвинить…

— Ты можешь идти, — оборвал его жалобы отец. — И держи рот на замке!

— Слушаюсь, господин граф.

Слуга моментально испарился, в кабинете на целую минуту зависло угрюмое молчание. Потом Трауб произнес:

— Нужно сказать дворецкому и управляющему, чтобы никого не выпускали за ворота. Ни слуг, ни работников, которые живут в коттеджах. Иначе сплетни разнесутся по всей округе.

— Да, конечно. Но это уже не поможет. Поздно. Слух уже прошел. А главное — следователь успел все пронюхать. И что нам теперь делать?

— Объясняю ещё раз: я не видел тетю Годорию сегодня, — снова попробовал отстоять свою версию я. — Проснулся на рассвете, спустился в мастерскую. Там работал над портретом. Практически закончил его. Потом решил пригласить тетю Годорию немного позировать. Подумал, что она уже встала. Она ведь обычно рано просыпалась. Поднялся на третий этаж, постучал. Она не ответила. Тогда я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Из коридора была видна только часть кровати. Можете проверить. Я не видел всей этой крови, клянусь! Решил, что тетя Годория ещё спит. Будить не решился, развернулся и ушел. В коридоре попался этот бездельник. Дальше я пошел в парк и спокойно гулял там. И с какой стати мне убивать тетю Годорию? Зачем?!

— Вчера вы с ней ругались на чем свет стоит, — сказал Мариос.

— Ну и что? Мы часто спорили.

— Напомнить, по какой причине спорили вчера?

Это был удар под дых. Слишком уж страшно воплотилось то, что возникло вчера на холсте.

— Ты нарисовал кровавую рану у нее на шее. В точности такую же…

— Что? — перебил его отец. — Какую ещё рану?

Мариос описал все в мельчайших подробностях. Вообще я был уверен: о досадном инциденте в мастерской всем давно известно. И меня не попрекают лишь потому, что появились проблемы посерьёзнее. Однако оказалось, что Мариос с Годорией решили это скрыть.

— Нам не хотелось портить другим настроение. За ужином только вспомнили о вашей ссоре, но не назвали причину. Обсудили и посмеялись. Кто же знал… Несчастная Годди хотела дать тебе возможность загладить эту безобразную выходку. Всегда так переживала за тебя. Неблагодарный!

— Да, она была единственной, кто не наплевал на меня! Поэтому я точно не мог ее убить!

— Замолчи! — прервал меня отец.

Мариос сказал:

— Лэнни, постарайся не волноваться. Твое здоровье…

— Да какое уж теперь здоровье. Тебе повезло, что у тебя нет детей. Я просто в шоке. Неужели мой сын — насильник и убийца?!

Наверное, со стороны это выглядело бы странно: на мрачного великовозрастного субъекта в отчаянье смотрит молодой красавец и ужасается, что у него выросло такое детище. На сцене подобное распределение ролей было бы забавным, но в действительности стало совершенно не до забав и курьёзов.

Дверь распахнулась, в кабинет стремительно шагнула мать. Белокурые локоны выбились из пышной прически, щеки горели. Вероятно, она подслушивала в коридоре уже некоторое время.

— Шэнс, скажи, что ты этого не делал!

— Я сто раз повторял. Но мне не верят!

***

Самые тяжёлые и неприятные разговоры когда-нибудь заканчиваются. Тот разговор тоже. Я закрылся в своей комнате с единственным желанием больше никогда оттуда не выходить. Хотя и понимал — это невозможно. Передышка не навсегда, и вскоре все начнется заново. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я вытянул с полки альбом, устроился с ногами на узком диване и продолжил давний карандашный набросок. На листе была уже нарисована стена замка и часть двора. Я постепенно увлекся, добавляя новые детали, тени и штрихи… Когда поставил финальный штрих, то едва не выронил альбом на пол. На замощенной каменными плитами земле четко вырисовывался силуэт лежащего ничком человека. Как-то сразу напрашивалась мысль, что этот человек мертв.

Альбом вылетел из моих рук, его корешок с треском ударился об пол. Я снова почувствовал, как на спине выступил холодный пот. Неужели опять это необъяснимое явление, когда собственная рука рисует жуткую сцену независимо от моей воли? Да, другого ответа не предвиделось. Я поднял альбом, принялся внимательно рассматривать рисунок. Он был уже практически законченным. Если бы не его пугающая особенность, я бы вполне мог гордиться таким произведением. Натура была передана мастерски. Именно к такому уровню я и стремился. Если бы не это мертвое тело с неестественно раскинутыми руками и босыми ногами! У виска незнакомца расплылась небольшая темная лужица. Кровь… Незнакомец… Всё-таки потом мне показалось, будто я прежде с ним уже встречался. Лица не было видно, по одежде — простой рубашке и темным штанам тоже трудно было его опознать. Но все-таки в силуэте, затылке мерещилось нечто знакомое.

***

Меня разбудил стук в дверь, который повторился несколько раз.

— Кто там еще?

— Господин Шэнс, спуститесь, пожалуйста, во двор. Там все уже собрались.

— Ладно, сейчас.

Я с трудом поднялся. Накануне незаметно для себя уснул в неудобной позе, свернувшись клубком и даже не раздевшись. Не помнил, как перебрался с дивана на кровать. Злосчастный альбом лежал корешком вверх на столе.

Ещё толком не проснувшись, я приблизился к окну, не сразу сообразив и только потом вспомнив, что оно выходит в парк, а не во двор замка. В любом случае, оставаясь взаперти, обстановку не разведаешь. Зачем кому-то понадобилось устраивать общее сборище под открытым небом? Может, следователю пришла в голову новая гениальная идея?

Я не стал умываться, лишь попытался слегка расчесать волосы перед зеркалом. Правда, выглядеть от этого лучше не стал, а примятые за ночь волосы по-прежнему стояли торчком. Но тут уж я ничего не мог изменить. Да и зачем? Какая разница, как выглядит человек, которого вчера собственные родные уже готовы были обвинить в чудовищном преступлении. Вряд ли наутро их сомнения развеялись. Чтобы оправдаться, мне оставалось надеяться лишь на себя.

***

Под окнами и вправду собралась целая толпа. На этот раз, кажется, сбежались все здешние обитатели. В том числе те, которые обычно не попадались на глаза — кучеры, конюхи еще и какие-то другие работники, жившие в дальней части огромного участка, где стояли хозяйственные постройки. Все они оживлённо что-то обсуждали. Настолько увлеклись, что не сразу расступились и пропустили меня вперёд. Мне кажется, при моем появлении люди молча расступаются не потому, что я принадлежу к знатному роду… А потому, что ждут от меня подвохов и гадостей. Лучше уж сразу посторониться. Хотя не исключено, что я слишком мнительный и сильно преувеличиваю.