Я ответил:

— Последний раз я заглядывал к тетушке зимой. Она тогда выбирала, какую гравюру повесить на стене и захотела, чтобы я помог выбрать. По-моему, все на месте. Но точно не скажу. Ее горничная может сказать точнее. Вдруг пропало что-то из драгоценностей…

Злополучная горничная, которая утром обнаружила мертвое тело в спальне, долго оглядывала шкаф и шкафчики, шкатулки и футляры. Наконец тяжело вздохнула, всхлипнула и произнесла плачущим голосом:

— Пропало ожерелье с изумрудами и жемчугом. Госпожа Годория так его любила… Но носила редко. Наверняка, на день рождения графини Джейни надела бы. Ожерелье хранилось вот в этом футляре. А теперь там вот что...

Она поднесла обтянутый черным бархатом длинный футляр к столику, приоткрыла и наклонила. Из футляра блестящей змейкой выскользнула массивная медная цепь и тяжело опустилась на поверхность.

— Вы только сейчас обнаружил подмену?

— Конечно, только что. Разве я не доложила бы о таком своей госпоже!

— А в последний раз когда его видели?

Горничная устремила взгляд в потолок, пошевелила губами, вспоминая…

— Ах, у меня все смешалось в голове… Недели две назад я просто протирала футляры с украшениями, но не открывала их. А само ожерелье видела… Да, во время новогодних праздников. Тогда госпожа его надевала.

— Получается, неизвестно точно, когда оно пропало?

— Получается так.

— Ладно, с вами я ещё побеседую по душам. Передайте там дворецкому или управляющему, чтобы вся прислуга собралась для опроса. А мы пока ненадолго осмотримся во дворе.

Горничная промокнула покрасневшие веки платком и вышла. Мы же по указанию маленького следователя, который с каждой минутой становился все решительней и самоуверенней, выбрались наружу через северный вход.

— С утра дверь была закрыта на засов, как обычно, — сказал я. — Утром я гулял по парку. Главный вход и боковой вход для слуг тоже на ночь запирают.

— Понятно. Эти сведения нужно будет уточнить.

Обогнув замок, мы довольно скоро оказались у кованых ворот. Сейчас они были заперты, привратник лишь пропустил экипаж, в котором приехали следователь и помощник. Зиммель, задрав голову, внимательно рассматривал высокую изгородь. Ту самую знаменитую кованую изгородь, которая с незапамятных времён защищала замок Ровенгросс. На первый взгляд это было элегантное произведение кузнечного искусства, поражающее изысканностью декора. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что все эти изысканные завитушки, металлические соцветия, листья и стебли покрыты острыми шипами. Даже прикоснуться к ажурной решетке рисковано. Не говоря уж о том, чтобы попытаться перелезть через нее. Такое сооружение позволило отказаться от рва с водой. А самый верх изгороди и вовсе выглядел крайне угрожающе, ощетинившись заточенными на концах прутьями.

— Да уж, вряд ли кто-то посторонний рискнёт пробраться в замок без приглашения, — подвёл итог молчавший до сих пор письмоводитель.

Нам пришлось потратить много времени, чтобы обойти всю огороженную территорию вокруг замка. Нигде ни малейших следов вторжения, ни одной лазейки.

***

Доктор Бэнчер не ошибся в своих прогнозах. Не зря же столько лет пользовал наше семейство. Отец проснулся ближе к вечеру, отдохнувший и относительно бодрый, насколько это вообще возможно в сложившихся обстоятельствах. И сразу стало понятно, кто хозяин в замке, пусть и бывает тут в лучшем случае несколько раз в году. Он немедленно распорядился насчёт похорон. Их решено было провести послезавтра, тридцать первого числа, чтобы не совпало с предстоящим днём рождения. Тогда же он велел привести в порядок комнату покойной и ее саму.

— Но ведь следователь просил ничего не трогать... До того как приедет полицейский врач, — осмелился подать голос я. И вызвал настоящую вспышку гнева.

— Я сам потом разберусь с этим деревенским сыщиком! Мы не можем оставлять несчастную Годди в таком положении. Она этого не заслужила!

Горничные и слуги заметались по лестницам и коридору, и через некоторое время спальня обрела пристойный вид. Засохшие пятна крови исчезли, причесанная, тщательно омытая и благоухающая духами покойница в роскошном платье теперь мирно лежала на шелковом покрывале, окружённая цветами. По всей комнате тоже были расставлены большие вазы с цветами и тазы со льдом. Комната превратилась в роскошный футляр для красивой куклы, которая совсем недавно была живой женщиной.

Потом мы собрались в маленькой гостиной на втором этаже. Здесь очень уютно, стены обиты зеленым шелком, под ногами мягкие ковры. С трудом верилось, что немного часов назад в доме свершилось кровавое преступление.

Обсуждать случившееся никому не хотелось, но и разбредаться по разным комнатам тоже не тянуло. В тесной компании все же можно чувствовать себя уверенней и безопасней, чем в одиночестве. Все занимались кто чем. Мать вышивала, маркиза Бринсен листала альбом, доктор делал пометки в толстом блокноте, кузина что-то читала, кузен просто сидел, уставившись на старинные гравюры, украшавшие стену напротив. Братья тихонько переговаривались. Я по своему обыкновению забился в угол и уже подумывал о том, как бы выбрать удобный момент и всё-таки улизнуть к себе до ужина, когда в гостиную зашёл наш дворецкий Роксен. По его лицу буквально читалось, что он принес некую важную весть.

Дворецкий приблизился к моему отцу и почтительно произнес:

— Прошу прощения, господин граф. Могу ли я ненадолго переговорить с вами наедине?

Отцу явно не хотелось никуда перемещаться, однако он согласился:

— Хорошо, пойдёмте в мой кабинет.

Вернулся минут через десять. Уже с порога громко воскликнул:

— Шэнс, что за ерунда? Ты в седьмом часу был в спальне тети Годории? Это правда?!

— Только этого не хватало!

Трауб расхаживал от стены к стене, отец и Мариос расположились в креслах.

Я стоял возле камина, словно приговоренный к сожжению, хотя мог бы присесть в одно из свободных кресел. Однако не решился. Я вообще чувствовал себя так, будто попал на какое-то судилище, хотя и не знал за собой ни малейшей вины. Слова, прозвучавшие в гостиной, казались нелепыми и беспричинными. Однако окружающие сразу восприняли их всерьез. Это стало очевидно. Как будто мало других неприятностей! То есть "неприятности" — конечно, слишком слабое определение. Врагу не пожелаешь такого.

К счастью, участников этого разговора-судилища было немного. В просторной комнате, которая до сих пор считалась кабинетом отца, несмотря на то, что хозяин туда давно не заглядывал, нас было лишь четверо. Отец нервно барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Сколько можно ждать? Где же этот…

И “этот” появился, после осторожного стука в дверь получив разрешение войти.

Я узнал слугу, который попался мне в коридоре накануне. Теперь он уже не казался заспанным и вялым. Совсем наоборот.

— Что ты рассказал полицейскому следователю? — спросил отец.

— Извиняюсь, господин граф. Я не хотел ничего плохого. Но когда он собрал нас в холле и начал выспрашивать… Где уж было ему противиться и скрытничать. Господин Зиммель видит людей насквозь. Быстро вытянул из меня, что я рано утром встретил вашего сына… В коридоре возле спальни покойной госпожи Годории.

— Это все?

— Ну, я ещё вспомнил, что издалека видел… видел как он закрывает ту самую дверь в спальню. А потом — как вытирает руку.

— Шэнс?!

Отец резко обернулся в мою сторону.

— Я… я просто заглянул в комнату. Не заходил туда. А руку вытирал… кажется, заметил, что испачкался краской. С утра работал над портретом.

Слуга искоса наблюдал за мной. На лице этого парня под маской почтительности явно проглядывало острое любопытство и даже усмешка. По крайней мере, лукавство. Вероятно, он был не прочь оказаться в центре событий и преисполнился собственной важности.

— Ты знаешь точное время? Когда это было?

Я ответил первым: