Мы еще немного попрепирались с Годорией. Она щедро выплеснула на меня накопившееся почти за месяц раздражение. В конце концов дяде Траубу надоело наблюдать за ссорой. Он явно желал возобновить приятную и мирную беседу, которая оборвалась из-за нас. То есть из-за Годории. Я ведь только отвечал ей.
— Хотя бы ради долгожданной встречи вам двоим пора бы помириться.
Годория отрезала:
— Я всего лишь хотела помочь. Но этот неблагодарный…
Внезапно вмешался отец, который небрежно бросил:
— Зачем устраивать проблему на пустом месте? У Шэнса наверняка есть другие картины, которые можно показать баронессе.
— Это все такая сомнительная мазня, — фыркнула тетушка. — Современные веяния… Я рассчитывала, что хотя бы мой портрет окажется удачным.
Стало ясно, что у Годории имеется личная заинтересованность… Ну да ладно, каждый соблюдает собственные интересы.
— Если Шэнс постарается, то закончит портрет к сроку. Еще ведь почти двое суток, — сказал отец и вернулся к своему любимому пирожному, давая понять, что тема закрыта.
Обычно его предложения принимались на ура. Так уж было принято. В тот раз тоже.
— Отличная идея! — вклинился Мариос. — Шэнс справится.
— Я вам что, судебный художник, который за полчаса рисует преступников?! — попробовал возразить я.
Однако присутствующие, за исключением кузины и семейного врача Бэнчера, тоже сидевшего за столом, дружно навалились на меня. Даже наш молчаливый управляющий поместьем Стерк пробормотал нечто ободряющее и вдохновляющее. И я сдался. Честно говоря, и самому хотелось каких-то перемен в карьере. А вот признаваться в этом не хотелось. Карьера художника… ее для меня пока не существовало. Провальные попытки пробиться самостоятельно не считаются. Наверное, пора пытаться снова? Пусть даже с помощью какой-то там подруги тётушки Годории. Хоть это довольно позорно.
Годория сделала вид, что не очень-то рада, и все же согласилась начать позировать немедленно.
— У меня были совершенно другие планы. Нужно проверить, все ли готово к торжеству. И вообще заняться хозяйственными вопросами… Но… раз уж тут все не развалилось в мое отсутствие, наверное за два дня не развалится.
Нельзя было терять время, и сразу после обеда мы вдвоем устремились в мою мастерскую на первом этаже в западном крыле. Пока я поспешно устанавливал мольберт и смешивал краски, Годория расположилась в кресле возле открытого окна и внимательно оглядела помещение.
— Какую же грязь ты тут развел! Опять не разрешал горничным прибираться?
— После их уборок ничего невозможно найти. Сидите спокойно на месте. Голову поверните чуть влево. Вот так. Не нужно так задирать подбородок. В прошлый раз вы были в платье цвета сливочного масла. Сегодня в сером. Который их этих цветов выберем?
Тетушка глубоко задумалась и выдала ответ:
— Голубой.
— Уверены? С вашим-то цветом лица…
— Не рассуждай, у тебя это плохо выходит. Я могу сейчас подняться к себе и переодеться.
— Не стоит. Одежда не настолько важна. Сегодня займусь всем остальным.
Она застыла, положив руки на резные подлокотники кресла и выпрямив спину. У вас наверняка создалось впечатление, что Годория представляла собой сварливую и безобразную старую деву, внешность которой столь же отталкивающая, как и характер. Вовсе нет. Она была вполне благообразной, стройной дамой с правильными чертами лица и большими темными глазами. Общение с ней могло оказаться не таким уж кошмарным, если не противоречить, а только поддакивать. Хотя подобная уступчивость точно не для меня.
Я осторожно провел кистью по холсту на подрамнике… Порой сложно возвращаться к заброшенной работе. Первые минуты пытаешься возродить прежний настрой, вспомнить все линии, мазки и мелкие детали, которые радовали или огорчали тебя когда-то. Но уже вскоре не такое уж далёкое прошлое, всего-то чуть больше трёх недель, вернулось, и я увлекся.
Похоже, отец был прав, и у меня имелись все шансы закончить портрет за два дня. Работа шла на удивление живо. Предпочитаю масляным краскам темперу. Она даёт свободу, возможность не ждать, пока высохнет очередной слой. Можно быстро схватить характерные черты, крупные и мелкие детали. Эскиз на глазах обретал сходство с реальностью… Приходилось кое-что менять на ходу. За миновавшее время изменился фон — теперь видная в высоком арочном окне часть парка казалась сплошным лиловым морем — там буйно цвели огромные кусты сирени и переливались волны глицинии. Роскошный фон. Вот только на мой взгляд голубое платье не очень-то гармонично с ним сочеталось. Я для пробы сделал несколько мазков голубой краской. Впрочем, спорить с Годорией по этому поводу было бессмысленно. Раз уж она вбила себе в голову, будто ей что-то идёт…
Я наносил тонкий слой краски на щеки и подбородок модели на портрете, а сам думал о том, что в молодости тетушка была без памяти влюблена в моего отца. Но у Годории не было шансов, он женился на хрупкой белокурой красавице, напоминавшей сказочную принцессу. А Годория… после свадьбы кузины задержалась в замке ее мужа, чтобы на первых порах помогать молодожёнам, которым было не до хозяйственных хлопот. Да так и поселилась в замке Ровенгросс. Видимо, на всю оставшуюся жизнь. Добровольно стала кем-то вроде бесплатной экономки и навсегда перечеркнула надежды на собственное замужество. По отзвукам давних сплетен невозможно судить, знал ли мой отец о чувствах новой родственницы. Была ли у них хоть мимолётная связь или ничего подобного никогда не происходило? Обожаю сплетни, они гораздо правдивей показных речей и признаний. Однако тут сплетни подвели, точных сведений не было, и я больше ничего не смог раскопать А жаль…
Я перешёл к шее модели, кажется удачно уловил едва намеченные раньше лёгкие тени, прошёлся по ключицам. Ещё немного, и плоское изображение обретёт объем, приблизится к натуре, заиграет и будет завораживать взгляд. Портрет захочется рассматривать, ловить тона и оттенки, отмечать мельчайшие подробности. Кисть уверенно двигалась по холсту. Я уже не сомневался — это моя лучшая работа. Сама по себе, а не потому, что в моменте влюбляешься в то, что пишешь именно сейчас… Краски послушно ложились на холст, быстрая кисть с готовностью подчинялась мне, так и летала от холста к палитре, набирала алую краску, потом… Стоп. Я будто очнулся от долгой эйфории… Откуда там появилась алая? Тем более так много… Из раны, пересекавшей всю шею Годории, стекала алая краска… то есть она казалась кровью. Ее струйками ми и брызгами была покрыта верхняя часть груди, на платье растекались кровавые пятна. Что это?! Как я мог такое написать?! Зачем?
Пальцы, сжимавшие гладкое древко кисти, онемели. Как долго это продолжалось, почему я выпал из реальности и кто водил моей рукой? Или все же я сам?.. Некогда было раздумывать. Потом… А пока нужно срочно скрыть следы этого безумия.
— Пора сделать перерыв, — послышался резкий голос.
От неожиданности я чуть не уронил кисть и не сразу понял, кто это говорит. Слишком поздно! Не дожидаясь ответа, Годория встала с кресла.
— Интересно, насколько ты продвинулся…
— Не смотрите!
Я не успел ее остановить, не успел набросить на мольберт кусок полотна… она уже оказалась за моей спиной.
— Что... что это?!!!
Годория впилась взглядом в полотно, на котором так похожая на нее женщина истекала кровью из раны на шее.
— Зачем ты это сделал?! Чудовище!
— Я случайно! Клянусь!
— Неблагодарная дрянь! Мечтаешь меня убить?
— С чего вы взяли? Это просто какое-то наваждение. Сейчас все исправлю!
— Да что тут можно исправить?!
Конечно, я отвечал ей (когда появлялась возможность вставить фразу в ее негодующую речь). Пытался доказать, что не было никакого злого умысла. Тетушка Годория меня не слушала. В принципе, это можно было понять. Я бы на ее месте тоже возмутился. Возможно, даже впал бы в бешенство.
Со стороны окна раздалось насмешливое:
— Похоже, вы сильно скучали в разлуке! Так рады встрече?
