— Зачем им вообще понадобилось уничтожать Иггдрасиль? — невольно задался я вопросом.

Эльф посмотрел на меня как на слабоумного и ответил:

— Древо жизни по могуществу приравнивалось к богам. Бездна хочет быть единственной, поэтому свергла Новых, а сейчас руками ее служителей уничтожаются и Старые боги, и звериные, и стихийные. Мой народ был не против преклонить перед ней колено, но не ценой Иггдрасиля. Эйнион пытался втолковать ее жрецам, что без Древа жизни не станет жизни во всем Дисгардиуме, но те только посмеялись, сказали, что это «басни остроухих».

Тем временем Ночь почти растворилась в воздухе.

«Время не на твоей стороне, юный Скиф, — услышал я в голове ее голос, обращенный только ко мне. — Последнее семя живет только благодаря моей жизненной силе. Когда она истечет, этот мир будет обречен».

С этими словами она окончательно исчезла, вернувшись в небытие до моего следующего призыва.

Я кивнул и бережно поместил семечко в инвентарь. Делать мне здесь было больше нечего — миссия провалилась. Вряд ли в умирающем семечке хватит энергии, чтобы Спящие смогли снять Покров Лобона. А Древний бог настолько ревнив, что даже с новой версией Глубинной телепортации мне не вытащить йожей и Спутников: Меаз стал их тюрьмой, из которой не вырваться никакими ухищрениями, пока стоит Покров.

Оставалось попрощаться с бывшим Хранителем. Поняв это, он спросил:

— Что ты намерен сделать с семечком, Скиф?

— Спящие подскажут. А ты, Фаэлондир? Что будешь делать ты?

Эльф поднялся на ноги. В его глазах вновь горел огонь жизни, но теперь он был подкреплен решимостью.

— Я — Хранитель. Был им, когда Древо жило. Останусь им, пока живо его семя. Если позволишь, я пойду с тобой и буду защищать того, кто станет его Хранителем. Моя стража не окончена.

— Позволю, — улыбнулся я. — Нам понадобится каждый меч в Последней битве.

Кивнув ему, я активировал Глубинную телепортацию в храм Абзу на Меазе.

Переход занял мгновение — словно я воспользовался уже пробитым путем между мирами.

Мы материализовались прямо перед алтарем в преображенном храме.

Ояма, дремавший у стены в позе лотоса, мгновенно открыл глаза. Его рука сжалась в кулак, но, узнав меня, он расслабился.

— Уже вернулся? И не один, вижу. — Он изучающе посмотрел на эльфа.

— Учитель, познакомьтесь — Фаэлондир, последний Хранитель Иггдрасиля. Фаэлондир, это мой наставник Ояма, легендарный гранд-мастер безоружного боя.

Они обменялись кивками — короткими, но полными взаимного уважения.

— Разве вы не тренировали своих новых учеников, учитель? — поинтересовался я.

— Их больше нечему учить, — развел Ояма руками. — Они запомнили каждый показанный им прием с первого раза. Сейчас практикуются.

— На чем основан ваш Путь? — вдруг заинтересовался Фаэлондир. — Какая стихия выбрала вас? С чем…

— Простите, что прерываю, — сказал я, глядя на алтарь. Он призывно мерцал. — Мне нужно остаться наедине со Спящими.

Ояма жестом предложил эльфу покинуть храм.

— Впервые на Меазе? — пошутил наставник, когда они вышли за порог.

— В каком смысле «на Меазе», господин Ояма?

Мой учитель что-то ответил, после чего раздался вопль ужаса — видимо, Фаэлондир увидел йожей и Спутников Ушедших.

Ухмыльнувшись, я подошел к алтарю и достал семя. Оно засветилось ярче, словно узнало место силы. Осторожно, с тем же благоговением, с каким клал бы на алтарь бьющееся сердце, я поместил семечко в центр каменной плиты.

Эффект был мгновенным.

Храм наполнился ослепительным светом — не тем резким, режущим глаза, а мягким, обволакивающим, похожим на сияние зари. Семечко поднялось в воздух, медленно вращаясь. С каждым оборотом оно светилось все ярче, пульсировало все сильнее.

Воздух загустел, стал почти осязаемым. Я чувствовал, как реальность вокруг напрягается, видел, как пространство храма начало расширяться. Стены отодвигались на километры, потолок поднимался выше неба, пол под ногами становился прочнее. И в этом расширяющемся пространстве начали материализоваться фигуры, не уступавшие высотой Нге Н’куллину.

Пятеро Спящих.

Вернее… Нет, это были они, но совсем не в тех привычных обликах, что я видел раньше. Чутье подсказывало, что теперь они явились в своих истинных формах. Истинных для мира своих снов, разумеется.

Первым показался Бегемот. Массивная туша втиснулась в пространство храма, заставив его расшириться еще больше. Он был похож на помесь зверя и титана — огромная пасть с несколькими рядами зубов, гуманоидное тело в дымящихся доспехах, из которых торчали крюкообразные шипы.

— Инициал! — прогремел он голосом, от которого задрожал пол. — Как тебе удалось не просто спасти столп мироздания, но и принести нам его квинтэссенцию? Ты совершил невозможное!

— Мне помогла Аэтернокта!

— Кто?

— Ночь!

— Что? — не понял Бегемот.

— Спящий, не мог бы ты уменьшиться? — спросил я. — Не могу до тебя докричаться!

— Меньшие тела не сдержат всю ту мощь, что мы получили благодаря прямой связи со столпом мироздания, инициал! — прогудел он.

Следом материализовалась Тиамат — колоссальная крылатая драконица с чешуей всех оттенков красного. В ярко-зеленых глазах размером с лесные озера не было злобы — только материнская забота и тревога. Когда она расправила крылья, на перепонках я увидел галактики других, уже не существующих вселенных.

— Ты спас Последнее семя Иггдрасиля, — произнесла она, нежно коснувшись меня краем крыла. — Но его жизнь угасает.

Третьим возник Кингу. Просто возник — будто всегда стоял здесь, а я его не замечал. Колоссальный восьмирукий воин в черных доспехах, которые казались частью тела. Из щелей брони сочился черный дым. Лица под шлемом видно не было — только красное свечение.

— Времени мало, — сказал он тихо, но от его голоса кровь стыла в жилах. — Но ты помог нам успеть. Все фрагменты найдены и восстановлены. Раздробленное стало единым целым.

Левиафан появился иначе — он словно втек в пространство. Его форма постоянно менялась: то морской змей, то водоворот энергии, то нечто совсем непонятное. Единственным постоянным оставались глаза цвета океанских глубин.

— Хорошая работа, братишка! — воскликнул он. — Красавец! Меня просто распирает от энергии!

Последним проявился Абзу, которого я прежде видел только в великом ничто в форме туманности. Он напоминал то ли кобру, то ли ската, по его телу пробегали искры, и каждая была размером с Монтозавра. Костяной гребень на голове венчали изогнутые рога. В когтистых лапах он сжимал меч с зазубренным лезвием, горящим бледным светом. От него веяло холодом космоса.

— Ты все-таки нашел путь, — усмехнулся Абзу. — Осталось найти подходящего садовника.

— Ты хотел сказать «вернуть», — издал смешок Левиафан.

— Вернуть садовника? Трикси? — с замершим сердцем переспросил я, задрав голову.

— Именно, — ответил Бегемот.

— С ним и новым Иггдрасилем мы сможем сделать то, что обещали, — добавила Тиамат. — Все, что обещали.

Пятеро Спящих встали в круг вокруг алтаря. Их объединенная энергия создала накрывший нас светящийся купол, снаружи которого пространство начало трансформироваться.

— Сначала перенесем Меаз в Дисгардиум, а мой храм — на Кхаринзу, — сказал Абзу.

— А Покров Лобона?

— Он исчезнет, когда Меаз вернется в Дисгардиум.

Я хотел спросить, стоит ли предупредить йожей и Спутников, но не успел.

Мир сломался.

Нет, не сломался — впитался, как капля масла в лист бумаги, в другой. Мгновение я существовал в двух мирах одновременно: стоял в храме на Меазе, который был вне Диса, и в то же время на Кхаринзе в Дисгардиуме. Я видел искаженную геометрию Нексуса и знакомые очертания нашего замка. Два мира наложились друг на друга, как две голограммы.

Ощущение было такое, словно меня выворачивали наизнанку, а потом складывали обратно.