— Это тебе, — шепчу я.

Его игривое настроение исчезает. Он смотрит на меня пристально, берет конверт и машинально пытается приподнять клапан кончиком указательного пальца. Но я останавливаю его, сердце колотится.

— Не сейчас, — тревожно говорю я, перехватывая его руку. — Не открывай его, пока не убедишься, что ты один… Пожалуйста.

Делко всматривается в меня без единого слова. Его взгляд не поддается расшифровке. Одновременно нежный и мрачный. Слишком интенсивный, чтобы я могла что-то в нем прочесть. Впервые за долгое время он выбивает меня из колеи. Он, который всегда был для меня открытой книгой. Он, порой безмолвный, которого я понимала через другой язык…

Я отпускаю его руку и собираюсь уходить окончательно. Он пользуется моментом, чтобы обхватить мой подбородок пальцами и оставить последний поцелуй на моих губах, прежде чем позволить мне сесть к маме в машину.

Прислонившись к дверному косяку, скрестив руки и всё еще держа мой конверт, Делко провожает нас взглядом.

И я наконец-то могу дышать.

— Ты отдала ему?

Я киваю, глядя, как пейзаж проносится за окном; в животе всё скрутило, а сердце готово выскочить через рот. Я сглатываю, пытаясь унять тошноту, но болезненно сжатое горло не помогает.

— Знаешь, дорогая, я всё же считаю, что было бы правильнее сказать ему это в лицо… Мы всё ещё можем развернуться.

Я выпрямляюсь в кресле и качаю головой, со слезами на глазах, не в силах вымолвить ни слова — боюсь, что если открою рот, меня просто вывернет. Чувствую, как взгляд мамы мечется между дорогой и мной, прежде чем она вздыхает.

— Ну и молодежь нынче пошла, — бормочет она.

Ей удается вызвать у меня улыбку, но лишь на мгновение. Думаю, в её время люди умели быть взрослее в моем возрасте. Но я до смерти напугана мыслью о том, чтобы сказать ему это вслух. Я не вынесу, если увижу, как его лицо исказится или выразит недовольство, когда он узнает о беременности.

— Я предпочитаю заранее привыкать к его отсутствию, чем рисковать услышать, что его больше не будет рядом… — шепчу я сорванным голосом.

Мама не отвечает. Она молчит долгие секунды, а затем, воспользовавшись красным светом светофора, останавливает машину и решительно поворачивается ко мне для серьезного разговора с глазу на глаз.

— Скайлар, мужчины не всегда уходят, — объясняет она мне.

Я опускаю голову и уставляюсь на свои руки на коленях, чтобы скрыть слезы, которые снова подступают.

— Алек ушел.

— Алек не уходил. Я сама выставила его за дверь. И Алек — это еще не все мужчины, — отчитывает она меня. — Далеко не все.

К счастью. Я делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать это невыносимое давление в горле, которое душит меня и не дает дышать. Я раздражительна, потому что мне страшно.

— Алека никогда не было рядом, и поэтому он не должен быть для тебя примером, Скайлар.

Я качаю головой. Я с ней не согласна. Он как раз и есть всё, что я знаю, именно потому, что я его не знаю. Его отсутствие — мой единственный ориентир. Я росла с этим слишком долго, чтобы забыть в одночасье. Многие мои близкие друзья видели, как их родители расставались совсем рано. Многие из них познали болезненное отсутствие отца или матери. Это случается слишком часто, чтобы я могла просто отмахнуться от такой возможности.

Но меня беспокоит не только это…

Потеряв терпение, мама берет меня за руку, пытаясь привлечь мое внимание и заставить прислушаться к голосу разума.

— Делко безумно в тебя влюблен, дорогая, это же очевидно. Как ты можешь этого не видеть и думать, что он бросит тебя при малейшей трудности?

Над нашими сцепленными руками красный свет светофора сменяется зеленым. Но никто не двигается; мама не собирается ехать прямо сейчас.

Мы с Делко прошли через многие трудности — и еще какие! И он не отступил ни перед одной из них. Кроме одной… Он в итоге вернулся, но стоит ли мне ожидать, что он всегда будет готов к действию и открыт к диалогу? Неужели ему не нужно иногда, как и всем, побыть одному? Мы пережили вещи куда более рискованные и опасные, чем рождение ребенка.

Я моргаю, сглатывая слезы и вытирая глаза. Мама сильнее сжимает мою руку, и я поднимаю на нее взгляд.

— Глядя на то, какой он человек, я не думаю, что он трус или слишком незрел для того, чтобы заботиться о семье. Я ошибаюсь? — подначивает она меня с заговорщицким видом.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться, потому что в этом она абсолютно права. На её лице зеленый свет сменяется оранжевым, а затем снова красным. Это правда. В глубине души я знаю, что Делко не сбежит. Он может быть встревожен, не уверен в себе, как любой мужчина. Но он меня не бросит. Он найдет время обсудить это и найдет решение вместе со мной. Как делает это всегда. Как он сделал это, чтобы защитить нас от полиции. Но я цепляюсь за худшее, потому что легче ожидать разочарования, чем надеяться.

— Дело не только в этом… — признаюсь я ей. — Мне страшно иметь ребенка. Я не чувствую себя готовой нести такую ответственность. Тем более, если его не будет рядом, чтобы разделить её со мной.

Черты её лица смягчаются. Большой палец ласкает мои пальцы, она полна понимания.

— Неважно, чего он хочет или что он скажет, окончательное решение за тобой, дорогая. Если ты не хочешь…

— Но если он захочет этого ребенка, я не думаю, что смогу лишить его этого, — перебиваю я её.

Я не смогу лишить его этого, потому что он и так уже слишком много потерял. И я не решаюсь сказать ей это. Я не решаюсь признаться ей в том, что Алек сделал с ним и его семьей; что он несет ответственность за смерть двух подростков и что сегодня он заплатил за это свою цену.

Машина сзади резко сигналит, заставляя нас прервать разговор. Мама вздыхает, отпускает мою руку, берется за руль и трогается с места.

В тишине мы наконец подъезжаем к моему дому. Удивительно, но в здании всё тихо и спокойно. Все студенты, должно быть, разъехались по домам, чтобы провести праздники с близкими. Когда я толкаю дверь своей квартиры, Спуки тут же прыгает на нас, виляя хвостом, счастливый, что мы вернулись. Ему удается вызвать у меня улыбку, которая тут же исчезает, как только я чувствую руки матери на своих плечах; я машинально утыкаюсь ей в плечо, дрожа от страха и неопределенности.

— Всё станет лучше, когда вы найдете время поговорить об этом, Скай.

Я киваю, давая слезам волю. Спуки не перестает тереться о наши ноги в надежде, что и ему перепадет порция ласк. В конце концов, он ложится у наших ног, дожидаясь своей очереди.

Я остаюсь в объятиях мамы еще несколько секунд, прежде чем отстраниться и вытереть слезы.

— Пойдем ложиться? Откроем твои подарки завтра утром, — поддразнивает она меня, потирая мои плечи.

Я улыбаюсь ей и киваю.

— Я сначала приму душ.

Она кивает и уходит в мою спальню. Я знаю, что не сомкну глаз всю ночь, пока честно не поговорю с Делко об этой беременности. Поэтому я опускаюсь на диван, достаю телефон из сумки и отправляю ему сообщение:

«Я дома.»

Я добавляю к сообщению эмодзи сердечка и жду.

Прошел почти час, а я так и не получила ответа. Почти час я торчу на диване, подавляя волны тревоги, которые то и дело накрывают меня с головой.

Мама ушла в спальню и, скорее всего, уже давно спит, уверенная, что у меня всё в порядке. Но это не так. Каждый звук мотора, каждый отблеск фар, проезжающих мимо окна и освещающих гостиную, заставляет мое сердце подпрыгивать — мне кажется, что это он.

Я лживо убеждала себя, что Делко не захочет этого ребенка, просто чтобы подготовиться к разочарованию, хотя в глубине души я верила ему; я знала, что он не сбежит. Это не в его характере. Но теперь я сомневаюсь. Я то и дело проверяю экран телефона и выглядываю на парковку резиденции в надежде, что он вот-вот появится. С каждой минутой моя тревога растет.

Я жалею. Мне стоило самой увидеть, как он открывает этот чертов конверт, и проследить за его реакцией. Тогда разговор был бы неизбежен.