РОЖДЕСТВО

Как и в вечер Дня благодарения, вся моя семья собралась в доме родителей на сочельник.

Все уже здесь. Не хватает только Котенка и ее матери. С тех пор как последний член моей семьи переступил порог дома, я не переставал прислушиваться к входной двери, пялясь на нее так, словно она должна открыться в любую секунду.

Сквозь общий гомон доносится стук. Я весь напрягаюсь от нетерпения, поднося пиво к губам, и морщусь, замечая, что газы почти вышли.

Это могут быть только они.

Я провожаю взглядом мать, которая бросает тетю Линду с ее украшением рождественского печенья и направляется к прихожей.

Я ждал ее несколько часов — на самом деле, с того самого момента, как приехал в конце дня, а если честно, то с тех пор, как расстался с ней в день внезапного приезда ее матери.

Понятия не имею, сколько бокалов я уже опрокинул, но эта дьявольская моча всё равно на меня не действует.

Приковав взгляд к двери, я наблюдаю, как мать приветствует новых гостей.

Когда я рассказал ей о маме Изы и ее приезде в Чикаго несколько дней назад, она ни секунды не колебалась, прежде чем пригласить их на рождественский ужин к нам домой.

Она обожает Котенка. Она не упустила бы случая увидеть ее снова. И, думаю, это взаимно.

Мать закрывает мне обзор на крыльцо. Я едва вижу свою женщину на пороге. Смотрю, как они обнимаются, радуясь встрече и знакомству.

Затем мать отступает, впуская их и забирая вещи.

Глухое тепло разливается в моей груди, пробегает по внутренностям и устремляется в низ живота, когда я наконец вижу ее. Мои пальцы резко сжимают наполовину пустой бокал, словно пытаясь за что-то удержаться. Наряд, который она выбрала на этот вечер, облегает ее идеально. Платье насыщенного красного цвета, почти ядовитого; оно сдавливает грудь, которая, кажется, стала еще больше с нашей последней встречи, и держится всего лишь на двух вызывающе тонких бретельках. Ткань эротично спадает на бедра и закрывает ноги до середины икр.

Черные лодочки на золотистых каблуках завершают этот образ чертовски сексуальной миссис Клаус.

Мой отец сегодня наденет костюм Санты, чтобы развлечь мелких, но я не прочь занять его место на пару минут…

Я поднимаю взгляд к ее лицу, и когда мои глаза встречаются с ее — пылающими — глазами, я понимаю, что от нее не укрылась ни одна деталь моего осмотра. Ее щеки цветом почти спорят с ярко-красными губами, но, кажется, виной тому не только мой пристальный и лихорадочный взгляд.

Нет… ее кошачьи глаза теперь прикованы к тому, что у меня под ремнем.

Завороженный зрелищем ее эффектного появления, я и не заметил бури, разыгравшейся у меня между ног.

Черт…

Я резко отворачиваюсь к стойке домашнего бара, чтобы скрыть бугорок, деформирующий ширинку. Осушаю бокал залпом, слушая, как она обходит гостиную, здороваясь со всеми, и засовываю руку в карман костюмных брюк в надежде ограничить масштаб катастрофы и избавить родственников от зрелища моего возбуждения. Мне удается незаметно перехватить его и направить выше, пряча под ремнем.

— Добрый вечер…

Сердце прыгает в груди, когда я слышу ее голос, теплый и тягучий, совсем рядом. Пульс ускоряется. Кожа горит. Мой член вздрагивает прямо в руке, которая сжимается еще крепче.

Я опускаю на нее взгляд: полные ярко-красные губы, подведенные кошачьи глаза, каштановые локоны, собранные в высокий хвост, из которого несколько прядей обрамляют лицо. Ее ладонь лукаво лежит на моем предплечье, а ногти накрашены лаком в тон платью.

Бицепс инстинктивно сокращается от ее прикосновения, и еще сильнее — когда ее рука скользит к моей, той самой, что всё еще пытается скрыть то, что должно остаться тайным.

Я сглатываю, и ножка бокала с резким стуком опускается на мрамор барной стойки.

— Нужна помощь? — поддразнивает она меня.

Ее хвост лениво покачивается, когда она склоняет голову набок с озорным видом, распространяя манящий аромат своего сладкого парфюма.

Она прекрасна и пахнет восхитительно.

Я едва чувствую ее пальцы, которые деликатно гуляют по внутренней стороне моего запястья. Вынимаю руку из кармана, чтобы нежно перехватить ее ладонь.

Ее кожа мягкая под моим большим пальцем, ласкающим фаланги, но слегка прохладная из-за зимней стужи на улице. Я подношу ее руку к губам, чтобы поцеловать и согреть.

— Добрый вечер… — шепчу я, касаясь ее кожи своим низким, рокочущим голосом.

Нежный румянец с щек переходит на шею и грудь, где покоится золотой кулон.

Вид того, какой эффект я на нее оказываю, на мгновение перехватывает дыхание; я почти забываю о взглядах наших близких — наших матерей, — которые украдкой за нами наблюдают.

Я был бы способен взять ее прямо на столе, на глазах у всех, если она продолжит так завладевать моим вниманием, заставляя забыть о мире вокруг.

Должно быть, она чувствует их взгляды, потому что отводит глаза в сторону кухни, и я беру себя в руки. Она улыбается, глядя, как Лили заваливает печенье горой украшений.

Я криво усмехаюсь и тянусь к коллекции бутылок в углу стойки. Хватаю бутылку янтарного рома и плескаю немного на дно пустого бокала. Молча предлагаю выпить Котенку. Она отказывается движением головы, ожидая моего ответа.

Я хмурюсь, думая, что от выпивки ей всё еще может стать плохо.

— Хочешь помочь ей их окончательно испортить?

Она прыснула, но это занятие, кажется, пришлось ей по душе. Котенок подошла к Бетти, которая тщетно пыталась утихомирить дочку. В этом общем гвалте я едва расслышал слова моей женщины, когда она предложила племяшке новую порцию печенья, ждущую своей очереди на украшение.

Я налил себе еще и стал потягивать янтарную жидкость, ни на миг не сводя с нее глаз. Ничто в этой комнате не было более интересным или привлекательным, чем наблюдение за тем, как она украшает эти чертовы бисквиты в форме елочек или снежинок.

Она меня гипнотизировала. Своими медленными, сосредоточенными движениями она забирала всё моё внимание. Каждый раз, когда кончики её пальцев пачкались в шоколаде, радужной посыпке или пищевых блестках, я делал глоток, чтобы сдержаться — не притянуть её к себе и не засунуть её пальцы себе в рот. Кажется, только Лили имела на это право.

Внезапно меня кто-то толкнул, и я чуть не пролил виски. Я стиснул зубы. Мне не нужно было даже поворачивать голову, чтобы понять, какой именно придурок решил до меня докопаться. Я осушил бокал прежде, чем Зак нашел бы способ опрокинуть его на барную стойку.

— Слушай, завязывай так на неё пялиться. Выглядишь как чертов одержимый, — заржал он.

Я нахмурился. Какого хрена его вообще волнует, как я любуюсь своей женщину? Он на свою уже сто лет так не смотрел, но это не повод попрекать меня тем, что я не вижу никого, кроме той, на ком я помешан.

Обычно я бы промолчал. Зак знатный заноза в заднице, и был таким всегда, сколько я его помню. Я научился не вестись на его провокации или просто их игнорировать.

— Отвали, Зак.

Он вздрогнул от моего ответа, будто не ожидал его. Будто слышать мой голос для него всё еще в новинку. Но он быстро справился с собой; лицо его расслабилось, приняв насмешливый и веселый вид. Он подмигнул мне, довольный тем, что ему снова удалось меня зацепить — в этом он мастер.

Я отошел, решив тоже зайти на кухню, не забыв бросить на него испепеляющий взгляд. В такие моменты кажется, что ничего не изменилось и мы так и остались пацанами. Зак чуть старше меня, и вместе с Элли они составляли идеальный дуэт мелких пакостников, готовых вывести меня из себя в любое время суток. Компаньонку по играм он, может, и потерял, но продолжает следовать их дурацкому плану, даже став отцом двоих детей. Впрочем, детей я обожаю — наверное, потому что они всё взяли от матери, а не от него.

Моё раздражение испарилось в ту же секунду, как запах монои и кокоса наполнил мои легкие. Она не слышала, как я подошел, и слегка вздрогнула, когда я коснулся костяшками пальцев её обнаженной спины. Я почувствовал, как она затрепетала под моими ласками. Я наклонился к её уху и поцеловал в шею. Словно прикоснулся губами к меду — её кожа была горячей и сладкой.