Она по-прежнему злится на меня, и я жду, что всё это может прекратиться в любую секунду. Но я не отказываю себе в удовольствии, пока оно длится.

Этого никогда не будет достаточно. Никогда.

Когда она отстраняется, чтобы перевести дух, её взгляд падает на мой подбородок, а затем — на её промокшие бедра.

— Мне жаль…

Мои губы растягиваются в насмешливой улыбке, когда я вижу её смущение при виде моего лица, буквально залитого ею.

Я ложусь рядом и притягиваю её к себе. Моя рука скользит по её спине, я пересчитываю пальцами каждый позвонок до самой поясницы. Она пытается восстановить дыхание, прижавшись к моей груди, а её пальцы обводят контуры моего мокрого пресса.

— Не извиняйся.

Мой член гордо дергается, прижатый к животу.

Это заставляет её тихо рассмеяться, и её пальцы перемещаются с живота на моё достоинство, которое и не думало опадать, терпеливо дожидаясь своей очереди.

Кончик её указательного пальца томно прохаживается по всей длине. Она обводит каждую венку, каждый рельеф, будто впечатывая их в память. Эти ленивые ласки сводят меня с ума.

Желваки на моих челюстях перекатываются, когда я сглатываю.

Черт.

Она поднимает голову, и на её лице расцветает лукавая улыбка — она видит, какой эффект производят её касания.

Не сводя с меня глаз, она обхватывает мой ствол. Он кажется тяжелым в её руке, и она забавляется, взвешивая его, словно игрушку.

Медленно она начинает ласкать меня.

На самом деле, она скорее заново открывает меня для себя, чем просто мастурбирует. Но я не могу не закрыть глаза, отдаваясь ощущениям.

Спустя несколько минут этой очаровательной пытки я понимаю, что неплохо бы привести нас в порядок, прежде чем я окончательно потеряю голову.

Нехотя я перехватываю её запястье, останавливая её, и приподнимаюсь на локте, чтобы поцеловать. Когда я встаю, она садится, застенчиво подтянув колени к груди.

Я вытягиваю несколько салфеток из коробки на столике и опускаюсь перед ней, чтобы промокнуть капли на её бедрах. Я очищаю её от влаги, которая медленно сочится из её покрасневшей и припухшей от возбуждения киски. Затем беру еще салфетки и вытираюсь сам.

— Поднимемся? — предлагает она.

Я криво усмехаюсь и киваю.

Она встает и на цыпочках семенит к нашим вещам, оставшись в одних трусиках. Я сверлю взглядом её круглые ягодицы, которые провокационно покачиваются при каждом шаге.

Я подбираю остальную одежду и следую за ней на второй этаж.

Когда я просыпаюсь, кажется, будто с моих плеч сняли огромный груз.

Я снова обрел себя.

И она всё ещё со мной.

Однако, когда я провожу рукой по постели, простыни оказываются холодными. Я нащупываю лишь пустоту.

Черт.

Она ушла.

Я открываю глаза и щурюсь от солнечных лучей. Оглядываюсь: радио-будильник показывает десять утра. Я вздыхаю и тру лицо, раздраженный тем, что не нашел её в своей кровати. Сбрасываю одеяло, натягиваю боксеры, фантазируя о том, что застану её на кухне за завтраком.

Я скатываюсь по лестнице в гостиную, как ребенок в рождественское утро. После того как вчера вечером я «распаковал» свой подарок…

Но её там нет.

Я подхожу к окну и раздвигаю шторы, чтобы осмотреть крыльцо. Хмурюсь, не увидев её машины на дорожке.

Что на неё нашло?!

Она испугалась?

Может, ей нужно время…

— Она только что уехала.

Я резко поворачиваю голову к кухне. Мама пьет кофе, пытаясь спрятать улыбку в чашке.

— Она сказала, что оставила тебе записку перед уходом. Ты не видел?

Записка?

Я бросаю взгляд наверх, а затем снова перевожу внимание на мать.

Вчера вечером она была слишком болтлива. Стоило мне привести девушку в дом, как она тут же выложила ей всю нашу семейную историю.

Скайлар и так всё знала, в любом случае. Но тем не менее.

Я всё еще злюсь на мать. Обида комом стоит в горле, и я не могу сдержать глухое рычание:

— Ты ей всё рассказала.

Её лицо меняется от моего обвиняющего тона — и улыбка исчезает, — будто я плеснул ей в лицо смертельным ядом. Чашка с кофе с силой бьется о деревянный стол, несколько капель вылетают наружу и разлетаются по поверхности.

— Делко…, — шепчет она, потрясенная моим внезапным гневом.

Она подходит ко мне, кутаясь в тот самый халат, который носит с тех пор, как я был маленьким. Но я слишком раздражен, чтобы позволить ностальгии сбить меня с толку.

— Ты рассказала ей об аварии, — уточняю я. — Ты не должна была этого делать.

Её брови недоуменно ползут вверх.

— О чем ты говоришь? — шепчет она. — Не мели чепухи, вы ведь уже это обсуждали.

Я почти вне себя.

Я допускаю, что она не понимает моего гнева. Скайлар и так всё знала, так какая разница, если мать снова подняла эту тему?

Но во мне говорит страх. Страх снова разрушить свою семью, всколыхнув болезненные воспоминания, если они узнают, КТО на самом деле убил их дочь.

Что они подумают о моих планах на него? О его связи со Скайлар?

Эта тема касалась только нас. Речь идет о моей жизни, о моих отношениях, о моей… женщине.

— Это разговор, который тебя не касается, — выплевываю я сквозь зубы.

Черты её лица ожесточаются, и я понимаю, что она тоже разозлилась.

— Это была МОЯ дочь!

В её карих глазах застыла обида, а в голосе слышится безмерная боль. В следующую секунду мне становится не по себе, и мой гнев угасает, хотя и не исчезает совсем.

— Это моя история точно так же, как и твоя.

Она бросает мне это в лицо, как удар в грудь.

Иногда я забываю, что эта авария коснулась не только меня, что страдала вся моя семья — и она, без сомнения, больше всех. Она была самой сильной из нас.

Моя мать не получила никакой психологической помощи после того, что случилось. Меня даже не было рядом с ней; её приоритетом было моё восстановление и сохранение нашего домашнего очага. Она всегда ставила других выше себя. А я, эгоистично закрывшись в себе, не видел ничего, кроме ярости своих мыслей и снедавшего меня гнева. Я предпочел уйти — сбежать.

— Никогда больше не говори мне такого, Делко.

Я сглатываю и закрываю рот.

Я позволяю ей воспитывать меня, пока горло мучительно сжимается, не давая горю захлестнуть меня с головой.

Прости меня.

Но она же моя мать — она видит мои слезы еще до того, как они появляются, и её взгляд постепенно теплеет.

Она обнимает меня.

Я принимаю её утешительные объятия и роняю голову ей на плечо. Глаза жжет, но её запах — теплый и родной — уже утешает меня.

Слезы катятся по щекам, и я больше не могу сдерживать рыдания в груди. Они вырываются наружу, сотрясая моё тело. Я плачу в объятиях матери впервые за долгие годы. Теперь, когда всё тайное стало явным и скоро закончится, стена из желчи, которая заставляла меня двигаться вперед последние семь лет, рухнула.

Её руки гладят меня по спине, успокаивая и обещая вечную любовь, пока я вцепляюсь в её халат, как ребенок в плюшевого мишку. Плечо, которое когда-то принимало мои младенческие слезы, теперь принимает мои взрослые слезы, и мне стыдно за то, что я так мало ценил её все эти семь лет. Она исполнила свой материнский долг, а я свой — провалил.

— Прости меня, — шепчу я. — Прости.

Когда я отстраняюсь, чтобы поцеловать её в макушку, она вытирает мои щеки большими пальцами и вздрагивает, на несколько секунд задержавшись на моем шраме.

Она снова оказывается сильнее меня: в её покрасневших глазах нет слез. Она улыбается мне так, будто я не говорил ей самых обидных слов, которые только можно сказать матери — что смерть её дочери её не касается… Она просто поплотнее запахивает халат, как ни в чем не бывало, и прощает меня.

— Пойду сварю кофе для твоего отца.

Я смотрю ей вслед, и она, должно быть, чувствует мой взгляд.

— И отнесешь мой ковер в химчистку, пожалуйста, дорогой.

Я замираю, бросая взгляд на ковер в гостиной, и замечаю примятое кольцо ворса, который больше не кажется таким пушистым, как вчера.