Его ритм мучительно сладкий. Его пальцы гладят меня туда-сюда, затем играют на моем клиторе, как на музыкальном инструменте. Он сжимает его, а потом растирает влагу по чувствительной плоти, успокаивая меня до тех пор, пока я не начинаю гудеть от желания сорваться.

Он мягко убирает руку с моего рта, откидывает волосы за плечо и наклоняет мою голову вправо, открывая доступ к коже на задней части шеи. Он медленно облизывает ее, а затем прокладывает дорожку горячих, влажных поцелуев вниз, до самого плеча. По позвоночнику пробегает дерзкая, неуправляемая дрожь.

Понимая, что я больше не закричу, он убирает руку. В темноте раздается характерный звук, молния медленно расстегивается, и мой пульс срывается в галоп. Я прижимаюсь к его пальцам, безмолвно позволяя ему войти в меня.

Его движения не сбиваются ни на миг, даже когда он освобождает себя из боксеров и проводит головкой члена вдоль ложбинки между моих ягодиц. У меня закатываются глаза от одного только предвкушения того, что будет дальше.

Я хочу, чтобы он заполнил меня до краев. Хочу, чтобы он забрал меня себе, во всех возможных формах, во всех тенях, во всей грязи и стыде. Я хочу его тьму. Я хочу его дикость.

Моя голова опускается вперед, и я прижимаюсь лбом к стене, все еще двигаясь в такт его пальцам, пока он доводит меня до безумия. Я уже на грани, вот-вот сорвусь, когда его член скользит под ткань моего пеньюара и вжимается в возбужденную, влажную плоть между ног. Он двигается взад-вперед, задевая мой клитор вместе с его пальцами. Из моих губ вырывается глухой, сорвавшийся стон, и бедра начинают дрожать.

Но как только я думаю, что он наконец даст мне то, чего я так жажду, головка его члена смещается назад и упирается в другое отверстие. Глаза распахиваются, но перед собой я вижу только тени. Он погружает пальцы в мою горячую плоть и использует мою же влагу, чтобы смазать вход. Я резко напрягаюсь, замираю, но его умелые пальцы мягко разрабатывают меня, пока тело не начинает отпускать. И тогда он выверенно нацеливается и медленно вдавливает головку внутрь.

У меня перехватывает дыхание. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Он продолжает массировать мой клитор и проникает пальцами внутрь, нащупывая ту самую точку, от которой меня будто разрывает изнутри, но при этом я отчетливо ощущаю, как его член медленно, неотвратимо растягивает другую часть моего тела.

Его дыхание становится прерывистым, тяжелым, по нему ясно, что с ним творится. Его непоколебимому самоконтролю бросают вызов. И это только подстегивает меня, я отзываюсь, подаю бедра назад, принимая его глубже еще на дюйм. Его хриплый выдох царапает ему горло, и он резко прижимает губы к моей шее. Правая рука все еще между моих ног, погружая меня в состояние абсолютного забвения, а левая находит мою ладонь, вжимающуюся в стену. И в тот самый миг, когда по моему телу расползается белый жар, он переплетает пальцы с моими и делает короткий толчок.

То напряжение, которое он создает, вспыхивает в каждой клетке моего тела, и я кончаю резко, сильно, с его пальцами глубоко внутри. Оргазм проходит сквозь меня, пробираясь до костей, сжимая мышцы моей задницы и натягивая чувствительную кожу вокруг его головки. Я слышу, как он срывается на хриплый стон и резко входит в мою задницу, выпуская в меня поток жгучего тепла.

Его грудь прижимается к моей спине, и мы содрогаемся в конвульсиях, которые, кажется, длятся целую вечность. К концу мы оба тяжело дышим, облитые потом, липкие от жара и близости. Он скользит губами от основания моей шеи к уху, затем втягивает в рот нежную мочку, посасывая ее с мучительной лаской. Мне хочется повернуть голову, поймать его губы своими, но я не делаю этого. Это разрушит чары. Это станет моментом осознания, я выйду отсюда с предельной ясностью того, что я только что сделала, и стыд захлестнет меня с головой.

Единственное, что способно сохранить мне рассудок, — это двусмысленность. Проще жить с мыслью, что я просто позволила незнакомцу выебать меня в темной комнате, чем с правдой о том, что я вернулась к мужчине, который похитил меня, уверял, что мне нельзя доверять, и все равно заставил меня кончить, против воли, против логики, против всего.

Правда хлещет, как ремень по голой коже. Я только что отдала ему другую, извращенно хрупкую версию своей девственности, и ни за что бы не отказалась от этого.

Где-то глубоко внутри… мы оба это знаем.

Мы оба знаем, что переступили черту, такую обнаженную и интимную, что, что бы ни случилось дальше, дороги назад уже нет.

Я пошатываясь возвращаюсь по коридору к нашему люксу, все еще в полубреду. В том самом, в который впала, когда Бенито сорвал с себя рубашку, вытер меня насухо, а потом отступил в сторону, позволив мне пройти мимо него и выйти из комнаты.

Я делаю глубокий вдох, который никак не помогает мне выйти из транса, в котором я нахожусь, затем открываю дверь. Бэмби играет во что-то на телефоне, а вот Трилби и Сера поднимают на меня глаза. Судя по шпилькам и бигуди в волосах Трилби, Сера закончила с ней уже довольно давно.

— Где ты была? — спрашивает Сера, округляя глаза. — Во Франции?

Я смотрю на нее в полном ступоре.

— Шампанское, Тесс, — продолжает она. — Ты его достала?

— Я… — У меня по спине пробегает дрожь, кровь кипит, а по коже медленно ползет стыд. Между ягодицами все ноет, будто я провела там три раунда на ринге, но клитор… поет. Мне приходится изо всех сил собирать себя, чтобы вернуться к вопросу Серы. — Нет. Я его не нашла.

Сера вскакивает на ноги, и я уже готова к раздраженному вздоху, но вместо этого она сияет.

— Не переживай, я схожу в бар и принесу бутылку. Сейчас вернусь!

Когда дверь за ней закрывается, я перевожу взгляд на Трилби и замечаю, что она подняла бровь.

— Ты в порядке? — ее голос звучит с сомнением.

— Все нормально, — отвечаю я ровным, бесцветным тоном. — Я просто не нашла его.

— Зато, похоже, нашла кое-что другое, — усмехается она, и только теперь я замечаю, что Бенито, должно быть, подобрал те пачки с чипсами, которые я обронила, и сунул мне в руки, когда я уходила.

— А, да, — я смотрю на пакеты, как будто они с другой планеты, и передаю их Трилби. Она тут же разрывает упаковку и запихивает в рот горсть за горстью.

Я сажусь у окна и смотрю, как солнце встает над покачивающимися пальмами, с пеньюаром, сползшим к бедрам. Сейчас пять утра, в комнате прохладно от кондиционера, на мне почти ничего нет, но я все равно чувствую, как внутри все пылает. Я откидываю голову назад, прислоняясь к оконной раме, и закрываю глаза. Передо мной только стена теней, но внутри я ощущаю все. Желудок сжимается и тает, когда я вспоминаю его мягкие, ласкающие пальцы и то, как он проник в меня, туда, где еще никто не был. И голова кружится от осознания того, что… снова… мне это понравилось.

Я не понимаю себя. Я всегда знала, что во мне есть дикость, но это… другое. Это тьма. Меня связывали против воли. Ко мне подходили в полной темноте. И все же я участвовала в этом удовольствии, и в том, что я отдавала, и в том, что получала. Я полностью включилась в происходящее.

И я бы повторила все это снова — с ним.

Шорох одеяла заставляет меня открыть глаза.

— Который час?

Я поворачиваюсь и вижу, как Трилби протирает глаза.

— Всего пять. Тебе стоит попробовать еще поспать. У тебя сегодня важный день — репетиция.

Я улыбаюсь, и по венам одновременно разливаются волнение и тревога.

Трилби приподнимается и оглядывает комнату. Сера спит рядом с ней на широкой кровати, растянувшись, как мертвая, а Бэмби ничуть не менее безжизненно валяется на дополнительной кровати на другом конце люкса.

— Я не могу заснуть снова, если уже проснулась, — она тянется, поднимая руки над головой, затем натягивает на ноги те самые банальные, пушистые тапочки, которые мы подарили ей на девичник.