Мелко кивает. Тяжело сглатывает. Боится того, что услышит.

Глупая девочка.

Но он неторопливо ведёт пальцем вниз по грациозной шее, мучительно медленно отодвигает ворот шёлковой блузы.

Кровь грохочет в ушах. Но он умеет держать своего зверя на поводке

Подушечка пальца упирается в бретель кремового бюстгальтера.

Секунда перетекает в секунду.

Зверь рвётся наружу.

Кожа под его пальцем покрыта мурашками.

— Расплатитесь?.. — повторяет, но едва слышно.

Новый кивок.

Он сглатывает и… отнимает палец от порозовевшей под его прикосновением кожи.

Смотрит в распахнутые глаза:

— Мне не нужна ваша плата.

— Н-нет?..

Самое время сжечь этот мост. Заодно окончательно порвав с официозом.

— Нет. Свою помощь я отдам тебе даром.

Он опускает взгляд на соблазнительно распахнутый ворот:

— А это… за этим ты или придёшь ко мне добровольно, или никогда не придёшь.

Он делал это только ради неё.

Ни при каких других обстоятельствах не стал бы тратить время на это пустое в сущности мероприятие.

Ни время, ни силы.

Но, видимо, если бы она попросила, он и дюжину раз это сделал бы.

— Ты охрененно влип, Дагмаров, — пробормотал он, покидая салон своего авто.

И это «влип» неадекватно радостно отзывалось в его голове, пока он поднимался на второй этаж офиса Колесникова, здоровался с его подскочившей от неожиданности секретаршей и входил в кабинет начальства.

Булат не видел необходимости сообщать ему о своём визите. Он знал всё, что ему нужно было знать, и не стал бы долго с этим возиться.

Уладив формальность, он развяжет себе руки.

И займёт наконец-то свою голову делом, потому что пора бы. Потому что со вчерашнего вечера она отключена.

С того самого ошарашившего его момента, когда она вошла в его комнату и предложила себя…

— Доброе утро. Прошу прощения, что без предупреждения.

Мусоливший взглядом какие-то документы Колесников вздрогнул. Бумаги из его руки шлёпнулись на стол.

— Булат?..

— Не вставай. Кофе не нужно. Я ненадолго.

Хозяин кабинета хлопал глазами, явно силясь понять, что вообще происходит.

— Кирилл, неважно выглядишь.

Колесников сморщился, будто в рот ему кто-то сунул лимон.

— Слушай, я… да, стоило объяснить. Я вчера забыл отзвониться по правкам в проекте. Я помню. Просто, понимаешь, у нас с Олей… короче, я помню, что обещал не допустить никаких трудностей в личном, чтобы это не повлияло на дело, но…

— Но?..

Колесников весь как-то разом обмяк и ссутулился.

— Булат, она меня сильно подставила. После Нового года всё пошло наперекосяк. В итоге она… она закатила истерику, ушла из дома. Сейчас скрывается бог знает где. Сына бросила. Подозреваю, что сама загуляла. Видели её в городе, садилась в чью-то машину. Я, знаешь, места себе не нахожу…

— Предлагаю больше и не искать, — усмехнулся Булат, стараясь отвлечь свои мысли от того, как нестерпимо зачесались намозоленные бесчисленными спаррингами костяшки.

Давненько он никому в морду не давал. Ещё со времён своей лихой, неспокойной юности. Что-то заностальгировал.

— То есть?.. — на помятом лице Колесникова отображалось полнейшее непонимание.

— Искать ничего и никого больше не нужно. Всё уже на своих местах. Кроме, пожалуй, одного.

— Чего одного?..

— Кроме твоего сына. Но с этим мои юристы работают со вчерашнего вечера. Не думаю, что восстановление справедливости займёт слишком много времени. Кирилл, ты был счастливейшим человеком на свете, — Булат бросил задумчивый взгляд в окно. — До такой степени, что я, вероятно, половину всего, что имею, отдал бы за возможность возвращаться домой, где меня ждали бы те, кто ждал тебя.

Он вернулся взглядом к своему уже почти бывшему партнёру, и взгляд его ожесточился.

— Но мне не пришлось ничего отдавать. Ты благополучно просрал всё это сам, добровольно.

Он подождал, пока смысл его слов дойдёт до собеседника окончательно.

— Так это… — взгляд Колесникова побелел, — это, выходит, ты трахаешь мою жену?..

Булат скривил губы в брезгливой усмешке:

— Будь это так, она бы уже давно твоей женой не была.

Хозяин кабинета сейчас выглядел так, будто его вот-вот удар разобьёт. Мутный взгляд блуждал по кабинету. Он хватал воздух ртом и подрагивал.

— Вот, з-значит, как… вот как… но Егор. Нет. Егора я не отдам! Я вам его не отдам! Ни тебе, ни тем более этой шлюхе!

— Шлюха, Кирилл, здесь только одна, — усмехнулся Булат. — У меня была мысль отправить к тебе с вестями помощника, но я рад, что передумал. Важно было удостовериться самому в том, что не нажестил. Благодарю за оказанную помощь. Во всём. И в проекте, и в нашем сегодняшнем разговоре. Желаю тебе достойно прожить свою жизнь с плодами всего, что ты умудрисля посеять.

Дагмаров терпеливо выслушал мои сбивчивые объяснения и просьбы не ввязываться ни в какие жестокости.

Я не хотела бы проверять, на что способен этот облечённый немалой властью человек. Но я хотела верить, что он достаточно милосерден, чтобы не делать из Кирилла пример. Мне это вовсе не было нужно. Всё, чего я хотела, это спасти сына от пьющего отца, который был в шаге от того, чтобы вымещать на нём злость за неудавшуюся личную жизнь.

На это мне прозрачно намекнула свекровь, так и не набравшаяся сил сказать прямо. Материнское сердце…

Но мне хватило и рассказа о том, что в последний раз, когда она виделась с сыном, Кирилл заявил матери, что скорее сдаст Егора в детский дом, ведь ему некогда им заниматься, но не позволит его у себя отбирать.

Об этом упоминать в разговоре с Дагмаровым я не стала. Хватило и записи на диктофоне. Сжав челюсти, он забрал у меня записывающее устройство.

— Суд же эту запись не примет, верно?.. Я знаю, что в гражданских делах…

Мой спаситель покачал головой, вынудив меня замолчать.

— Ольга, это больше не ваша забота. Ваша задача теперь — набраться терпения и подождать.

И, боясь прогневить благоволившую ко мне судьбу, я сделала, как мне велели.

Я ждала.

И моё ожидание вознаградилось.

В один из вечеров, которые я теперь проводила, корпя над проектом дизайна квартиры моего щедрого заказчика, в дверь моей комнаты постучали.

— Открыто, — я даже не оторвала головы от проекта, целиком погрузившись в процесс.

— Мам?.. — раздалось от порога.

Моё сердце сделало стремительный кувырок. Ноутбук полетел с коленей, а уже чрез пару мгновений я прижимала к себе трясшегося Егора.

Мы плакали и смеялись одновременно.

Я целовала родное лицо: холодные, пахнущие морозом щёки и слипшиеся от слёз ресницы. Бормотала что-то и глотала солёные слёзы.

— Ч-что же… не позвонили-то… не предуп-предили…

Поверить в то, что сын здесь, со мной, пока не получалось.

Я стащила с него шапку и куртку, бросила их на постель.

— Егорушка… Егор, ты как?

Сын шмыгнул носом и застенчиво улыбнулся:

— Уже хорошо. Мы с бабушкой приехали. Она внизу. С дядей Булатом осталась.

Я сглотнула.

— Вы с ним… разговаривали?

Егор закивал и шмыгнул носом.

— Знаешь, ма, а он только выглядит строгим. Он вообще, ну… он хороший.

Я спрятала взгляд и кивнула:

— Очень хороший. Это правда.

А на душе по-прежнему что-то скребло:

— Егор… ты мне скажи, ты ведь… ты ведь сказал бы мне, если бы захотел остаться с отцом, верно?

Я смотрела в родные глаза и замирала от ужаса. Что если…. что если мы совершили большую ошибку?..

Но сын вдруг посмотрел на меня очень серьёзно и в следующее мгновение прильнул ко мне всем телом. Сомкнул руки у меня на шее и спрятал лицо на плече.

— Не возвращай меня, мам. Ну пожалуйста! Я с тобой хочу. Можно? Дядя Булат сказал, что я могу остаться с тобой.

— Го-о-осподи, — выдохнула я, заливаясь новым потоком слёз. — Егорушка, я… я никому тебя не отдам. Никому и никогда!