Я уже не понимала, кому могла верить. И всё чаще склонялась к мысли, что только себе.

Если бы в будущем оказалось, что ещё и Дагмаров норовит втянуть меня в какие-то свои только ему известные планы… нет, хватит с меня этих мужских игр. Так недолго и вовсе в людях разочароваться.

— И что ты предлагаешь? — я сложила на груди руки. — Ты ведь понимаешь, Кирилл, что я больше не смогу тебе верить. Что я не смогу верить твоим обещаниям. Не после того, как ты одно из них нарушил буквально у меня на глазах.

Кирилл медленно выдохнул, глядя в пол.

— Нам придётся работать. Делать вид, что у нас всё как и прежде.

— Зачем? Нет, насчёт работы я ещё могу, возможно, понять. Но для чего нам притворяться, что мы по-прежнему вместе?

Кирилл поднял на меня взгляд:

— То есть как это ради чего? Не ради чего, Оля, ради кого.

Под рёбрами противно заныло, затянуло, будто кто-то наживо пытался вытащить оттуда моё израненное сердце.

— Потому что, видишь ли, Оля, — с обманчивой ласковостью продолжил муж. — Если сейчас ты решишь уйти и не оборачиваться. Если начнётся вся эта канитель с разводом и всеми из него вытекающими… Словом, если ты решишь уходить, ты уйдёшь. Но уйдёшь не только ведь от меня. Ты уйдёшь и от Егора.

Такой ход был более чем ожидаем. Я ведь понимала, что стоит завести разговор о разводе — и Кирилл тут же начнёт снова давить на моё чувство ответственности и на любовь к сыну.

Да, я всё это знала, но боли, которую причиняли его ледяные слова, всё равно не могла избежать.

— Кирилл… я не хочу от него уходить. Наши с тобой разногласия… Ты не можешь так поступить.

— Не могу? — от растерянности не осталось и следа. Сейчас муж ощущал себя хозяином положения. — А мне кажется, очень даже могу. Он мой сын, не твой. Ты никаких прав на него не имеешь.

— Он не вещь, чтобы вот так о правах на него говорить!

— Вот именно, Оля. Вот именно. Он не вещь, чтобы ты приручала его, а потом бросала, стоило нам столкнуться с личными трудностями. Повторю. Или ты остаёшься в этой семье, или уходишь. Но если уходишь, то уходишь уже навсегда, без права в неё возвращаться. И уж поверь, я прослежу, чтобы и Егор это хорошо уяснил.

— Оль, может, я позже зайду?..

Катя — одна из моих непосредственных подчинённых — смотрела на меня через стол, в нерешительности перекладывая на коленях уже просмотренные бумаги.

Я моргнула несколько раз и попыталась сосредоточиться на стопке, которая лежала прямо передо мной.

— Нет. Всё в порядке. Я просто… я отвлеклась. Прошу прощения.

— Может, чаю тебе принести? Или ещё чего-нибудь? Ты ведь даже на обеденный перерыв не выходила.

— Хочу поскорее закончить проект, — я бледно ей улыбнулась. — Некогда прохлаждаться.

Катя ничего не ответила, но по ней было заметно, что у неё на этот счёт своё, отличное от моего, мнение.

— Ну… хорошо. Давай тогда ещё раз проверим документацию по системе вентиляции. Там у нашего Майорова были кое-какие замечания…

Я послушно раскопала в бумагах нужное и уставилась в чертежи невидящим взглядом.

В голове по сотому кругу плыл наш с Кириллом разговор — и последние фразы мужа разъедали мне душу.

«…если уходишь, то уходишь уже навсегда и без права возвращаться. Уж поверь, я прослежу, чтобы и Егор это хорошо уяснил».

Почему-то я никогда всерьёз не задумывалась о том, что муж мог проявить по отношению ко мне жёсткость и даже безжалостность.

Рабочие вопросы были всё же не в счёт. На работе мы соблюдали субординацию, мы блюли рамки приличий и профессиональной этики. Он имел полное право сделать мне выговор, если я его заслужила. Я не имела права по этому поводу закатывать ему истерии, обвиняя в том, что он смеет меня распекать.

Это работа. Тут порядок необходим.

Но вот личное… Личное — это другое.

Как же я привыкла к тому образу, который он сам же во мне и взрастил. Оля — наша спасительница. Оля нам помогла. Оля нас не оставит.

Вот просто не Оля, а свет в окошке.

А тут, как выясняется, Кирилл преспокойно готов этот свет погасить и никогда к нему не возвращаться.

На что я надеялась? На его снисходительность и доброту? На его великодушие?

Да нет, наверное. Скорее, ожидала, что он с родным сыном так никогда не поступит.

Но, видимо, всё-таки ошибалась.

Сейчас ему было, очевидно, совершенно без разницы, что будет чувствовать и как будет жить Егор, когда я сожгу за собой все мосты.

Более того, он готов преспокойно возложить всю вину на мои негодные плечи.

Ушла, бросила и на ребёнка не посмотрела.

Бессердечная…

— …со своими наработками. Но они говорят, что в этом месте живую стену лучше не ставить. Скажется на растениях.

— Угу, — кивнула я очень вовремя. — Раз говорят, значит, им виднее. Запиши. Подумаем, куда её перенести.

Катя кивнула и принялась записывать задание в блокнот.

— По освещению…

Я мысленно застонала, готовясь сосредоточиться на новом насущном вопросе, но загорелась кнопка внутренней связи.

— Ольга Валерьевна, Булат Александрович просит вас зайти. Само собой, когда освободитесь.

В голове, шедшей кругом от попытки совместить свои тяжкие мысли с работой, резко и внезапно прояснилось.

Апатия слетела с меня, будто её сдунул вывший за окнами офиса студёный ветер.

Господи, это ведь первый день в офисе после праздников. Первый с тех пор, как 1 января мы с Дагмаровым распрощались в его роскошной загородной резиденции.

Что стряслось? Зачем он меня вызывал?

— Оль, ты, наверное, иди, — робко предложила мне Катя. — Начальство всё-таки. Вдруг там что-то важное.

Да, зачем разводить панику раньше времени? Вероятно, какой-то рабочий вопрос. Но сейчас, в свете всего, что успело случиться, любое движение во внешнем мире воспринималось мной как опасное, несшее потенциальную, почти неотвратимую угрозу.

— Но у нас же освещение… — пробормотала я, несмотря на то, что уже вставала из-за стола.

— Освещение подождёт, — Катя послала мне ободряющую улыбку. — Позже обсудим. Не заставляй заказчика ждать.

Я невольно поёжилась от такой формулировки, но она-то никак не противоречила реальному положению дел.

Пусть у нас с Кириллом всё окончательно и полетело в тартарары, проект никуда не делся. И я понимала, что сейчас муж будет цепляться за него буквально зубами.

А мне совсем не хотелось быть слабым звеном — я помнила, что Дагмарову важно сохранить статус-кво во всём, что касалось проекта.

— Спасибо, Кать. Зайди ко мне в конце рабочего дня, и мы закончим.

Я поправила свой строгий тёмно-серый костюм и зачем-то взглянула в зеркало — убедиться, что не выгляжу так, как себя чувствую.

Но даже если и выглядела бы, кажется, мой временный начальник был не из тех, кто стал бы мне на это пенять. Он был из тех, кто считал своим долгом понять, что такой вид могло обусловить.

Стоило тяжёлым кабинетным дверям закрыться за моей спиной, как до меня донеслось:

— Ольга Валерьевна, я очень надеялся, что вы последуете совету.

— Простите?.. — я мялась у двери, внезапно так оробев, что не решалась от неё отлипнуть.

На меня нахлынули воспоминания.

— Боюсь, сделать это будет непросто, — он отложил документы, которые изучал, и скупым жестом указал мне на кресло перед столом. — Мне будет непросто простить вам такое.

— Да перед вами-то я в чём успела провиниться? — в одно мгновение я ощутила, насколько устала, и прекратив пустое сопротивление, опустилась в гостеприимные объятия кожаного кресла.

Дагмаров смотрел на меня внимательно, но в сером взгляде, который обычно оставался бесстрастным, сегодня сквозил едва ли не намёк на сочувствие.

Мне живо припомнилось, как я рыдала у него на груди, обильно орошая его рубашку своими горючими слезами.

Сейчас мне казалось, я дала слабину. Ведь могла бы сдержаться и не демонстрировать откровенную слабость.