— А эта миссия, — продолжал Монтроз, — сама по себе весьма почетная для Аллена, важна еще тем, что через нее можно ожидать великих выгод для короля. Поэтому надеюсь, что вы не станете входить теперь в непосредственные сношения с вашим братом и не будете поднимать вопросов, могущих отвлечь его от столь важного предприятия.
На это Ангус угрюмо отвечал, что он не зачинщик ссор, никого подстрекать не намерен и желал бы скорее сыграть роль миротворца. Брат его и сам за себя сумеет постоять не хуже других; а что до того, чтобы довести до сведения Аллена о случившемся, об этом беспокоиться нечего: у него свои способы, и всем известно, что Аллен не нуждается в особых курьерах для получения вестей. Только нечего будет удивляться, если он вдруг явится раньше, чем его ожидают.
Монтроз только и мог от него добиться обещания не вмешиваться. Ангус Мак-Олей был добрейший человек, приятного и ровного нрава; но, как только задевали его гордость, корысть или предрассудки, он становился невозможен. Поняв, что больше нечего делать, маркиз прекратил дальнейшие пререкания по этому поводу.
Можно было ожидать, что более любезным гостем на свадьбе и, главное, более горячим участником свадебного обеда окажется сэр Дугалд Дальгетти, которого Монтроз решил пригласить, потому что он принимал участие во всем предшествующем. Однако и сэр Дугалд как-то замялся, посмотрел на рукава своей фуфайки, продранной на локтях, на кожаные штаны, протертые на коленках, и пробормотал довольно неопределенное согласие, поставив его в зависимость от того, как ему посоветует благородный жених. Монтроз несколько удивился, но не удостоил выказать неудовольствия и предоставил сэру Дугалду действовать по собственному усмотрению.
Дальгетти немедленно отправился в комнату жениха, который в эту минуту из своего скудного походного гардероба выбирал предметы, наиболее пригодные для предстоящей церемонии. Сэр Дугалд вошел, с весьма вытянутой физиономией поздравил графа с ожидающим его благополучием и прибавил, что, к величайшему своему сожалению, не может присутствовать на свадьбе.
— Откровенно говоря, — сказал он, — я только причинил бы вам неприятность, явившись на бракосочетание в таком виде: мне нечего надеть. Дыры и прорехи, штопки и заплаты на гостях могут показаться дурным предзнаменованием, суля в будущем такие же прорехи в вашем семейном счастье… Да, по правде сказать, милорд, сами вы отчасти виноваты в этом досадном обстоятельстве: не вы ли заставили меня сыграть дурака, послав меня доставать кожаное платье из добычи, доставшейся Камеронам? А это все равно что послать за фунтом свежего масла в собачью пасть. Пришел я туда, милорд, а они на меня и палашами и кинжалами замахали, и бормочут что-то, рычат на своем будто бы языке… Сдается мне, что эти хайлендеры не что иное, как настоящие язычники; уж очень мне зазорно показалось, как вчера изволил отправляться на тот свет мой знакомый, Ранальд Мак-Иф.
Ментейт находился теперь в том блаженном состоянии духа, когда человек ко всем и всему относится благодушно; поэтому серьезная жалоба сэра Дугалда показалась ему только забавной. Он попросил его принять в подарок роскошный кожаный камзол, разложенный на полу.
— Я только что думал сам в него облачиться, — сказал Ментейт, — потому что это единственная одежда, показавшаяся мне приличной для свадьбы, как наименее воинственная, а других у меня здесь нет.
Сэр Дугалд начал извиняться, уверял, что не хочет его лишать такого наряда и прочее; но потом ему, по счастью, пришло в голову, что, по военным обычаям, графу приличнее венчаться в панцире, подобно тому как венчался принц Лео фон Виттельсбах, сочетавшийся браком с младшей дочерью старого Георга Фридриха Саксонского в присутствии доблестного Густава Адольфа, Северного Льва, и прочее и прочее. Граф Ментейт добродушно рассмеялся и согласился, обеспечив за собой, по крайней мере, одну довольную физиономию на своем свадебном пиру. Молодой человек надел легкие, украшенные насечкой латы и прикрыл их отчасти бархатным камзолом, а также широким голубым шелковым шарфом, который он носил через плечо, сообразно своему званию и моде того времени.
Все было готово к свадьбе. Согласно шотландскому обычаю, условились, чтобы жених и невеста больше не видались до той минуты, как предстанут перед алтарем. Настало время жениху отправиться в капеллу, и он, стоя в небольшом зале у дверей, ждал только маркиза Монтроза, который вызвался исправлять при нем должность шафера.
Отвлеченный какими-то спешными делами военного управления, маркиз замешкался, и Ментейт ожидал его с понятным нетерпением, так что, услыхав стук растворяемой двери, он со смехом сказал:
— Изволили немного запоздать!
— Нет, вы увидите, что я еще слишком рано явился, — сказал Аллен Мак-Олей, вторгаясь в зал. — Обнажайте меч, Ментейт, защищайтесь как мужчина или умрите как пес!
— Ты с ума сошел, Аллен! — сказал Ментейт, дивясь его внезапному появлению и неизъяснимому бешенству его лица и движений. Его щеки были покрыты мертвенной бледностью, глаза хотели выскочить из орбит, на губах выступала пена, и он метался, как бесноватый.
— Лжешь, изменник! — крикнул он яростно. — И теперь лжешь, и прежде всегда лгал… Вся твоя жизнь — сплошная ложь!
— Если бы я искренно не считал тебя безумным, тут бы тебе и конец, — сказал Ментейт. — В чем же и когда я тебя обманывал?
— Ты мне сказал, — отвечал Мак-Олей, — что не женишься на Анне Лейл!.. Низкий предатель!.. Разве сейчас она не ждет тебя у алтаря?
— Ты неточно передаешь мои слова, — возразил Ментейт. — Я говорил, что ее темное происхождение служит единственным препятствием к нашему браку. Теперь это препятствие устранено, и с чего же ты вообразил, что я буду отказываться от своих намерений в твою пользу?
— Так обнажай меч, — сказал Мак-Олей, — мы поняли друг друга!
— Ну нет, — сказал Ментейт, — не теперь и не здесь! Аллен, ты меня довольно знаешь, подождите до завтра, и тогда давай драться сколько угодно.
— Нет, сейчас… сию минуту или никогда, — отвечал Мак-Олей. — Далее этого часа я тебе не дам торжествовать… Ментейт, заклинаю тебя нашим близким родством, общими трудами и битвами — обнажай меч и защищайся!
С этими словами он схватил графа за руку и сжал ее с такой силой, что из-под ногтей Ментейта брызнула кровь. Он с сердцем оттолкнул Аллена и воскликнул:
— Ступай прочь, сумасшедший!
— Коли так, пусть сбудется видение! — сказал Аллен и, обнажив свой дирк (кинжал), он со всей своей богатырской силой ударил им в грудь Ментейта. Лезвие скользнуло по крепкому стальному панцирю концом вверх и нанесло графу глубокую рану между плечом и шеей; удар был так силен, что жених упал на пол. В ту же минуту через боковую дверь в зал вошел Монтроз. Привлеченные шумом и испуганные гости тоже сбежались; но прежде, нежели Монтроз успел хорошенько понять, что случилось, Аллен Мак-Олей стремительно пробежал мимо него и как молния пустился бежать вниз по лестнице.
— Часовые, ворота на запор! — крикнул Монтроз. — Хватайте его… убейте, если станет сопротивляться… будь он мне брат родной, я не оставлю его в живых!
Но Аллен тем же кинжалом положил на месте часового, промчался через лагерь, как дикий олень, невзирая на то, что все, слышавшие крик Монтроза, бросились за ним вдогонку, потом кинулся в реку, вплавь добрался до противоположного берега и скрылся в лесу.
В тот же вечер брат его Ангус со своим кланом покинул лагерь Монтроза, направился домой и с тех пор больше не примыкал к войскам роялистов.
Насчет Аллена носились слухи, будто через самое короткое время по совершении этого дела он внезапно ворвался в замок Инверэри, в тот самый зал, где Аргайл в то время созвал военный совет, и кинул на стол окровавленный кинжал свой.
— Это не кровь ли Джемса Грэма? — спросил его Аргайл, и на лице его отразилась хищная надежда пополам с ужасом при виде неожиданного и страшного гостя.
— Это кровь его любимца, — отвечал Аллен Мак-Олей, — та кровь, которую мне было на роду написано пролить, хотя охотнее пролил бы я свою собственную!
