Майор Дальгетти, искоса поглядывая на Аллена Мак-Олея, представил обществу Ранальда Мак-Ифа под вымышленным именем Ранальда Мак-Гиллихрона, из Бенбекулы, с которым он вместе бежал из тюрьмы Аргайла. Майор рекомендовал старика в качестве весьма искусного арфиста и певца, а также одаренного замечательным даром предвидения. Излагая эту рекомендацию, майор запинался, путался, что было так не похоже на обычную его самоуверенную болтовню, что могло бы возбудить подозрительность Аллена Мак-Олея, если бы внимание его не было устремлено в другую сторону: Аллен глаз не спускал с Ранальда и пристально изучал его черты. Этот пристальный взгляд настолько смущал старика, что он невольно начал опускать руку на рукоятку своего кинжала, в ожидании внезапного нападения; как вдруг Аллен перешел на другой конец хижины и очень приветливо протянул руку Ранальду. Они уселись рядом в стороне от остальных и начали о чем-то таинственно беседовать вполголоса. Ни Ментейт, ни Ангус Мак-Олей не удивились этому, зная, что все хайлендеры, имевшие претензию на дар ясновидения, установили между собой нечто вроде франкмасонского союза и при встрече всегда вступали в переговоры друг с другом, взаимно сообщая свои видения и проверяя относительные размеры своих чудодейственных способностей.

— А что, видения омрачают твою душу? — спрашивал Аллен у своего нового приятеля.

— Омрачают, как тень, набегающая на месяц, когда черная туча заслоняет его среди ночи и пророки предвещают беду, — сказал Ранальд.

— Поди сюда, — сказал Аллен, — отойдем туда… подальше… мне хочется поговорить с тобой наедине. Люди говорят, что у вас там, на дальних островах, зрение острее и видения бывают резче, яснее, чем у нас, живущих слишком близко к англичанам.

Пока они занимались этим мистическим совещанием, в хижину вошли двое известных нам английских джентльменов; они были в восторженном настроении и сообщили Ангусу Мак-Олею, что сейчас разослан всем приказ быть готовыми к немедленному выступлению в поход на запад. Передав эту радостную новость, они очень любезно поздоровались с майором Дальгетти, которого тотчас узнали, и осведомились о здоровье его коня Густава.

— Чувствительно вас благодарю, джентльмены, — отвечал воин, — Густав здоров, хотя, подобно своему хозяину, очень исхудал с той поры, как вы предлагали мне от него отделаться в Дарнлинварахе; а впрочем, можете поверить мне на слово, что когда сделаете один или два таких похода, которые вас, по-видимому, так радуют в будущем, то придется вам оставить за собой, мои добрые рыцари, не только всю английскую говядину, но, вероятно, и пару английских лошадок в придачу.

Оба джентльмена воскликнули, что им совершенно все равно, что оставить, а что найти в походе по части провианта, лишь бы поскорее дождаться перемены, а не вертеться взад и вперед по графствам Ангус и Абердин в погоне за неприятелем, который ни драться не хочет, ни прочь уходить.

— Если так, — сказал Ангус Мак-Олей, — надо мне отдать приказания своим людям да позаботиться о безопасном перемещении Анны Лейл, потому что, если точно мы заберемся в пределы Мак-Калемора, дороги там будут похуже, да и двигаться по ним гораздо дольше и труднее, чем себе представляют вот эти два доблестных рыцаря из Камберленда. — С этими словами он вышел из шалаша.

— Анна Лейл, — повторил Дальгетти, — разве и она все время при войске?

— Еще бы! — молвил сэр Джайлс Месгрейв, слегка взглянув на лорда Ментейта и на Аллена Мак-Олея. — Мы не можем ни двинуться, ни сражаться, ни нападать, ни отступать без содействия этой царицы арф.

— Скорее царицы мечей и щитов, — заметил сэр Кристофер Холл, — потому что если бы с нами была сама леди Монтроз, то и ей воздавалось бы не больше почестей: при ней целых четыре хайлендерские девушки да столько же босоногих пажей для услуг.

— Да как же иначе, джентльмены? — сказал Аллен, отвернувшись вдруг от хайлендера, с которым разговаривал. — Разве вы покинули бы невинную девушку, свою подругу детства, оставили бы ее умирать с голоду или насильственной смертью? В настоящее время от жилища моих отцов и крыши не осталось… все разрушено… и жатва наша потоптана, и скот угнали… А вы, джентльмены, должны благодарить Бога за то, что, придя из более благодатной и цивилизованной страны, рискуете на этой жестокой войне только собственной жизнью, не опасаясь, что враги ваши обрушат свое мщение на тех беззащитных и слабых, которых вы оставили дома.

Англичане добродушно согласились, что в этом отношении, действительно, все выгоды на их стороне, после чего все разошлись по своим делам. Один Аллен отстал от других и задержал Ранальда, продолжая его расспрашивать об одном пункте своих так называемых видений, который его особенно смущал.

— Много раз, — говорил он, — представлялся мне в видении хайлендер, поражавший кинжалом Ментейта… вон того молодого дворянина в пунцовом плаще с золотым шитьем, что сейчас только вышел отсюда… Но как я ни старался рассмотреть убийцу, как ни напрягал зрение до тех пор, что глаза мои становились неподвижны, я не мог ни увидеть его лица, ни даже догадаться, кто бы это мог быть, хотя осанка его и наружность были мне как будто знакомы.

— А пробовал ли ты в этих случаях переворачивать свой плед, как обыкновенно делают опытные ясновидцы? — спросил Ранальд.

— Пробовал, — отвечал Аллен тихим голосом, содрогаясь от душевной муки.

— В каком же виде тогда представлялся тебе призрак? — спросил Ранальд.

— В перевернутом пледе, — ответил Аллен так же тихо и прерывисто.

— Так знай же, — сказал Ранальд, — что твоя рука, и ничья иная, совершит то дело, которого предвестие ты сам видел.

— Сто раз то же предчувствовала и моя смущенная душа! — сказал Аллен. — Но это невозможно! Если бы я сам прочел это предсказание в книге судеб, я сказал бы, что это невозможно… Нас связывают узы крови и еще сотни других уз, еще более тесных… Мы рядом сражались на поле битвы, и наши мечи обагрялись кровью общих врагов… Нет, не может быть, чтобы я поднял на него руку!

— Что ты поднимешь ее, это несомненно, — сказал Ранальд, — хотя повод к тому еще скрыт во мраке будущего. Ты говоришь, — продолжал он, с трудом подавляя собственное волнение, — что вы рядом преследовали свою добычу, подобно охотничьим псам… А разве тебе не случалось видеть, как псы внезапно кидаются друг на друга, оскалив зубы, над трупом распростертого оленя?

— Это ложь, — сказал Аллен, вскакивая, — это не предчувствие неизбежной судьбы, а искушение какого-то злого духа, возникшего из ада!

Сказав это, он крупными шагами вышел из хижины.

— Попал! — прошептал Сын Тумана, с хищной радостью глядя ему вслед. — Запустил тебе в тело зубчатую стрелу!.. Духи убиенных, возвеселитесь! Скоро, скоро мечи ваших убийц обагрятся их же кровью.

На другое утро все было готово. Монтроз быстрыми переходами провел армию вверх по течению реки Тай и рассеял свои нескладные дружины по романтической долине и по берегам озера Тай, у истоков реки того же имени. Местность населена была Кэмпбелами, но не вассалами Аргайла, а другой ветвью того же дома, тогда носившей имя Глен-Орк, а ныне известного под именем Брэдалбен. Нападение было так неожиданно, что они и не пытались сопротивляться, а сложа руки смотрели, как грабили их имущество и уводили стада. Придя таким образом в долину озера Дохарт и разоряя на пути всю страну, Монтроз достиг того пункта, с которого начинались самые серьезные трудности его предприятия.

Переход через эти обширные горные пустыни даже и теперь показался бы очень затруднительным для нынешнего войска, хотя там проложена исправная военная дорога, ведущая мимо Тейндрума к истокам озера Лох-Оу. Но в те времена (и еще долго после) никаких дорог, ни даже тропинок там не было, и в довершение неудобств горы уже были покрыты снегом.

Великолепное зрелище представляли эти массы, громоздившиеся мощными уступами, из которых передние блистали неизъяснимой белизной, тогда как дальние вершины были подернуты алыми отблесками ясного зимнего заката. Самая высокая из вершин, Бен-Круахан, казавшаяся настоящей твердыней горного духа, сияла превыше всех, и ее сверкающий усеченный конус виднелся за многие мили.