Роскошный обед, предложенный этому многочисленному и смешанному обществу, состоял не из гастрономических тонкостей, а из множества сытных, обильных и солидных кушаний, под которыми трещали доски стола. Но обед был невеселый и настроение гостей не соответствовало качеству угощения. На нижнем конце довольно долго ощущалось тягостное стеснение, происходившее от сознания столь близкого присутствия важных особ; эти господа чувствовали себя вроде того, как рассказывает про себя приходский псаломщик, которому приходилось в первый раз в жизни возгласить стих перед такими высокочтимыми лицами, каковы были премудрый судья Фримен, добрейшая леди Джонс и сам именитый сэр Томас Трюби. Впрочем, этот церемонный озноб довольно скоро прошел под влиянием возбуждающих напитков, обильно подливаемых гостям и быстро поглощаемых в нижнем конце стола. Пирующие стали сначала разговорчивы, потом несколько шумливы и, наконец, уж просто хохотали и кричали во все горло.

Но ни виски, ни вино не в силах были расшевелить компанию, занимавшую более почетные места за столом. В умах этих людей преобладала теперь та мрачная и леденящая враждебность, которая нередко овладевает человеком в ту минуту, когда его заставляют принять отчаянное решение, а обстоятельства между тем так слагаются, что одинаково рискованно и рвануться вперед, и отступить. По мере того, как они ближе подходили к краю пропасти, она казалась им все глубже, темнее, и вот они стояли теперь на самой окраине, и каждый с внутренней дрожью ожидал, что скажет его сосед и который из единомышленников первый подаст пример и ринется в бездну. Эти интимные чувства ужаса и отвращения различно выражались на лицах, смотря по личному характеру и привычкам каждого. Один был необыкновенно серьезен, другой как будто поглупел, третий опасливо таращил глаза на пустые кресла у верхнего конца стола, оставшиеся незанятыми по той причине, что некоторые из приглашенных магнатов вняли голосу благоразумия и, воздерживаясь от дальнейшего участия в заговоре, вовсе не приехали; наконец, были и такие, что сидели молча и в уме как будто подсчитывали шансы и относительное значение как присутствующих, так и тех, кого тут не было.

Сэр Фредерик Лэнгли был угрюм, сдержан и недоволен. Сам Эллисло своими натянутыми попытками поднять дух сотоварищей явно обличал собственное угнетенное состояние. Ратклифф наблюдал всю эту сцену со спокойствием внимательного, но равнодушного зрителя. Один Маршал, верный беззаботной пылкости своего нрава, пил и ел, смеялся и шутил, и даже как будто забавлялся смущением остальных.

— Что это мы сегодня точно в воду опущенные? — воскликнул он. — Словно на похоронах, где облекшаяся в траур семья разговаривает шепотом, а носильщики и факельщики, — он кивнул головой на нижний конец стола, — тем временем угощаются на кухне. Эллисло, скоро ли вынос начнется? Вы точно уснули, право!.. А вы, благородный рыцарь Лэнглийской долины, что так приуныли?

— Вот сумасшедший человек, — сказал Эллисло, — разве вы не замечаете, скольких из наших недостает?

— Ну, так что же из этого? — сказал Маршал. — Точно вы не знали наперед, что половина людей на свете дела делает, а другая половина только болтает? Что до меня, я нахожу крайне ободряющим то обстоятельство, что по крайности две трети наших друзей явились на собрание, хотя подозреваю, что из них половина больше польстилась на обед, чем на совещание.

— С побережья все еще нет известий, и мы не знаем наверное, приедет ли король, — сказал один из гостей тем дрожащим шепотом, который изобличает отсутствие решимости.

— От графа Д*** до сих пор ни строчки, а с южной границы ни один джентльмен не явился, — сказал другой.

— Да кому же здесь нужны англичане? — воскликнул Маршал и продекламировал тоном театрального героя:

— Ради бога, Маршал, перестаньте паясничать! — сказал Эллисло.

— Ну, хорошо, — отвечал Маршал, — в таком случае я, так и быть, поделюсь с вами своей мудростью. Итак, если мы, слишком зарвавшись вперед, сделали глупость, то не станем же пятиться назад, потому что это будет подлость. Мы своими действиями успели возбудить подозрения и навлечь на себя мстительность правительства; и так как во всяком случае придется за это отвечать, надо же хоть чем-нибудь заявить себя, чтобы знать, за что мы будем в ответе. Ну, что же вы молчите?.. Хорошо, я первый перепрыгну через ров!

Он быстро встал, налил до краев пивную кружку красным вином, поднял руку и всех пригласил последовать его примеру и встать с мест. Все повиновались: наиболее значительные гости как будто пассивно, остальные с восторгом.

— Итак, друзья мои, я провозглашаю тост за независимость Шотландии и за здравие законного государя нашего, короля Иакова Восьмого, ныне прибывшего в Лотиан и, как я желаю и надеюсь, успевшего вновь овладеть своей древней столицей!

Он залпом осушил стакан и швырнул его через голову.

— Чтобы эти стаканы не рисковали оскверниться менее высокими пожеланиями! — сказал он.

Все последовали его примеру и среди звона битого стекла и среди громких возгласов поклялись постоять или умереть за те политические заветы, которые были выражены тостом Маршала.

— Вы перепрыгнули через ров при свидетеле, — сказал Эллисло вполголоса Маршалу, — но это, я думаю, к лучшему. Теперь уж нам нельзя пятиться назад. Только один человек, — тут он взглянул на Ратклиффа, — не отвечал на тост. Но об этом после…

Он встал и, обращаясь ко всем, произнес зажигательную речь против правительства, нападая на каждую из предпринятых им мер, но в особенности восставая против присоединения Шотландии к Англии. Он утверждал, что с помощью этого договора их родина не только лишалась самостоятельности, но что сразу погибли и ее торговля, и честь; она, как рабыня, закованная в цепи, повержена к ногам своей соперницы, против которой столько веков с такими опасностями, с такими жертвами и кровопролитием благородно отстаивала свою независимость. Этим он затронул самые чувствительные струны и нашел отголосок в сердце каждого из присутствующих.

— Пропала наша торговля! — вопил с нижнего конца стола старый Джон Рукэстл, контрабандист из Джедберга.

— Наше сельское хозяйство разорено вконец! — отозвался землевладелец Брокенхерт, обладатель поместья, где от сотворения мира ничего не росло, кроме вереска и клюквы.

— Наша религия повержена в прах! — молвил красноносый пастырь епископальной церкви в Кирк-Уистле.

— Скоро нельзя будет ни подстрелить оленя, ни поцеловать красной девицы, не запасшись дозволением из консистории или от церковного казначея! — сказал Маршал-Уэльс.

— А в морозное утро нельзя будет сварить себе горячего пуншу, не спросившись у акцизного надзирателя, — ворчал контрабандист.

— А в темную ночь нельзя проехаться верхом, — сказал Уэстбернфлет, — не испросив разрешения Эрнсклифа или какого-нибудь другого мирового судьи, на английский манер. Ох, прошли наши красные дни, когда в пограничных областях не слыхать было ни о мировых, ни о правосудии!

— Вспомним об обидах, причиненных нам при Дарьене и Гленко{32}, — продолжал Эллисло, — и возьмемся за оружие на защиту наших прав, нашей собственности, жизни и семейств!

— Подумайте о праведном епископальном рукоположении, без которого не может быть законного духовенства, — сказал пастор.

— Подумайте о том, как Грин и прочие английские разбойники разорили нашу торговлю с Ост-Индией, — сказал Уилли Уилсон, главный пайщик и единоличный шкипер двухмачтового суденышка, по четыре раза в год совершавшего рейсы от Кокпула до Уайтхевена{33}.

— Вспомните о ваших вольностях, — подхватил Маршал, очевидно забавляясь возрастанием энтузиазма, им пробужденного; так шаловливый мальчик вытаскивает ради потехи затычку шлюзного затвора и любуется тем, как побежала вода, как завертелись колеса, и не думает о том, что натворил, быть может, серьезных бед. — Вспомните о ваших вольностях, — воскликнул он, — и к черту все подати, налоги, консистории, мемории, и проклянем память старого Уилли{34}, который впервые навлек на нас все эти беды!