— Это рука Грейс! — сказал он. — Я ее узнаю из тысячи! Другой такой руки нет и быть не может по эту сторону гор!.. Мы ее вызволим, братцы, хотя бы пришлось ради этого всю башню разобрать по камешку!

Эрнсклиф усомнился, чтобы даже и глаз влюбленного мог на таком расстоянии различить одну девичью руку от другой; однако он не захотел разочаровывать своего восторженного друга и решил вызвать обитателей замка на объяснения.

Сначала они звали и кричали, потом стали трубить в рога, и наконец в одном из отверстий, проделанных рядом со входом, показалось изможденное лицо старухи.

— Это мать разбойника, — сказал один из Эллиотов. — Она вдесятеро хуже его самого, и говорят, будто она и подбивает его на всякие пакости.

— Кто вы такие? Чего вам нужно? — послышался голос этой почтенной родительницы.

— Мы хотим видеть Уильяма Грэма Уэстбернфлетского, — сказал Эрнсклиф.

— Его дома нет, — объявила старуха.

— Когда он отлучился из дому? — спросил Эрнсклиф.

— Не знаю, — отвечала привратница.

— Когда он воротится? — спросил Габби Эллиот.

— Ничего я об этом не ведаю, — сказала непреклонная сторожиха.

— Есть в башне кто-нибудь, кроме вас? — спросил опять Эрнсклиф.

— Никого нет, только я да крысы, — сказала старуха.

— В таком случае отоприте дверь и впустите нас! — продолжал Эрнсклиф. — Я мировой судья и произвожу следствие по уголовному делу.

— Отсохни рука у того, кто вам станет отпирать, — сказала старуха, — а мои руки этого не сделают. Постыдились бы лучше, экая ватага пришла, и все-то вы с саблями, копьями, и шлемы на головах стальные, знать, с тем и пришли, чтобы напугать одинокую вдовую женщину!

— Мы имеем верные сведения, — сказал Эрнсклиф, — и разыскиваем имущество, разграбленное из дома частного лица, на значительную сумму.

— И еще одну молодую девушку, которую взяли в плен и утащили против ее воли, а она одна стоит вдвое дороже всего имущества, — прибавил Габби.

— Предупреждаю вас, — продолжал Эрнсклиф, — что для вас одно средство доказать невинность вашего сына: впустить нас добровольно в дом для обыска.

— А что же вы сделаете, коли я ни ключей не дам, ни задвижек не сниму, ни решеток не отворю для такой шайки бездельников? — осведомилась почтенная дама презрительно.

— Коли не отворите добром, у нас найдутся и другие ключи, мы насильно ворвемся и свернем шею всякому, кого застанем в доме! — пригрозил Габби, начинавший приходить в ярость.

— Ну, кого больно стращали, тот дольше проживет! — отвечала ведьма тем же насмешливым тоном. — У меня дверь-то железная, попробуйте к ней приступиться, ребятушки, она не раз выдерживала осаду и почище этой.

С этими словами она рассмеялась и отошла от отдушины, через которую вела переговоры.

Осаждающие приступили к серьезному совещанию. Чрезвычайная толщина стен и малый размер окошек были таковы, что это здание могло бы устоять некоторое время даже и против пушечной стрельбы. Единственный вход в башню был защищен снаружи крепкой решетчатой дверью из кованого железа такой толщины, что прошибить ее не было ни малейшей надежды.

— Ее ни щипцами, ни молотом не возьмешь, — сказал Хьюг, кузнец из Ринглборна, — все равно что колотить по ней чубуком от трубки.

Внутри, на расстоянии девяти футов от этой первой двери (что доказывало, какова была толща стен), была другая дверь, дубовая, вся перекрещенная железными полосами и усеянная громадными гвоздями с широкими шляпками. Помимо этих средств к обороне наши приятели были далеко не уверены в том, что старуха сказала правду, говоря, будто она своей особой представляет весь гарнизон крепости. Знатоки рассмотрели на тропинке, по дороге к башне, явственные следы лошадиных копыт, что доказывало, что очень недавно сюда проехали несколько всадников.

Кроме того, затруднения увеличивались тем обстоятельством, что у них попросту не было никаких способов к атаке укрепления. Не предвиделось возможности достать лестниц достаточной длины, чтобы влезть на стены, а окна были не только слишком узки, но и защищены железными решетками.

Стало быть, проникнуть внутрь нельзя; подкопаться и взорвать — тоже нельзя, по недостатку орудий для подкопов и даже пороха. Блокировать башню было неудобно потому, что у осаждающих не было ни провианта, ни палаток и никаких средств к существованию в этой местности; к тому же можно было опасаться, что каждую минуту могли подоспеть на выручку товарищи разбойника. Габби без устали ходил вокруг крепости, изыскивая способ проникнуть в нее, и скрежетал зубами от отчаяния, что ничего не мог придумать. Наконец он воскликнул:

— Что же тут раздумывать, братцы! Сделаем так, как делали наши праотцы: давайте нарубим бурьяна и кустов, подложим к двери да и зажжем. Пускай старая ведьма хоть дыму наглотается!

Все бросились исполнять его выдумку: одни пошли резать ножами и саблями кусты ольхи и боярышника, росшие по берегам сонливой речки и частью высохшие, так что они вполне годились для такого употребления; другие таскали их на место и складывали в большую кучу, стараясь подсовывать как можно ближе к железной двери. С помощью ружья мигом добыли огня; Габби схватил пучок зажженного хвороста и пошел к приготовленному костру с намерением поджечь его, но в эту минуту в одном из окошек над дверью показалось угрюмое лицо разбойника и рядом с ним выставилось дуло мушкета.

— Премного вам благодарен, — сказал он насмешливо, — за то, что помогли наготовить топлива на зиму; но если кто из вас подступит ближе к этой куче, да еще с огнем, того я уложу на месте.

— Это мы увидим, — молвил Габби Эллиот, бесстрашно подходя со своим факелом.

Разбойник выстрелил в него, но, на счастье нашего честного приятеля, мушкет дал осечку; а между тем Эрнсклиф воспользовался моментом, когда в узком отверстии показалось лицо разбойника, и так метко выстрелил, что пуля задела его голову. Рана была легкая, но Уэстбернфлет и того не ожидал, считая себя в полной безопасности за своими стенами.

Почуяв удар, он тотчас изъявил желание вести переговоры и спросил, на каком основании они вздумали нападать на мирного и честного гражданина и проливать его кровь.

— Мы требуем, чтобы вы выдали нам вашу пленницу, — отвечал Эрнсклиф.

— А какое вам до нее дело? — осведомился негодяй.

— Этого, — сказал Эрнсклиф, — вы не имеете права даже спрашивать, потому что держите ее насильно!

— Ну ладно, я и сам могу догадаться, зачем она вам понадобилась, — сказал разбойник. — Что же, господа, мне не хочется затевать с вами вековечную ссору и проливать вашу кровь, даром что Эрнсклиф со мной не поцеремонился, да и мастер же он целиться! Итак, во избежание дальнейшей распри я согласен выдать вам пленницу, раз вы непременно этого желаете.

— А имущество Габби Эллиота? — воскликнул Саймон из Хэкборна. — Не думаете ли вы, что вольны грабить хлевы и амбары родовитого Эллиота, словно это какой-нибудь бабий курятник?

— Клянусь вам насущным пропитанием, — отвечал Уильям Грэм, — вот не брать мне больше хлеба в рот, коли у меня осталась хоть единая скотина! Они уж давным-давно угнаны за болото, и в башне у меня ни одного копыта не осталось. Но вот что: я посмотрю, нельзя ли чего из этого добра получить обратно. Дня через два назначаю я Габби свидание в Кэстлтоне; я захвачу с собой двоих свидетелей, и он пусть приведет своих двух приятелей. Тогда и сведем счеты, и пусть он выскажет, чем я его обидел!

— Ну, вот и отлично! — сказал Эллиот и, оборотившись к своему кузену Саймону, промолвил шепотом. — Бог с ним, с имуществом! Ради самого Бога, дружок, не поминай ты о моем добре. Пропадай оно совсем, лишь бы как-нибудь выцарапать бедняжку Грейс из когтей старой чертовки.

— Можете вы дать мне честное слово, Эрнсклиф, — сказал мародер, все еще стоявший у бойницы, — согласны вы поручиться мне своей совестью и честью, своей рукой и перчаткой, что никто не шелохнется, покуда я уйду и назад ворочусь, и вы дадите мне пять минут на отпирание двери и пять минут на запирание и закладку болтов? Меньшего никак нельзя, потому что они давненько не были смазаны. Можете поручиться?