— Лошадь мне, лошадь и копье! — крикнул Габби, бросаясь в толпу своих родственников.
Многие с готовностью прыгнули в стремена, и, пока Эллиот наскоро собирал оружие и сбрую, что было далеко не легким делом в такой суматохе, по всей долине разнеслись отголоски одобрения его пылких молодых товарищей.
— Так, так, Габби, — говорил Саймон из Хэкборна, — ты принялся за дело как следует! Пускай женщины сидят дома и воют, а мужчины должны отплачивать за нанесенную обиду; так и в Писании сказано…
— Придержи язык за зубами! — сурово оборвал его один из стариков. — Не перевирай Писания по-своему, ты сам не знаешь, о чем говоришь!
— Да есть ли какие-нибудь указания? Габби, нашел ли ты хоть следы?.. Ох, детки, куда вы так спешите! — сокрушался старый Дик из Дингла.
— Не в пору вы вздумали читать нам проповедь, — сказал Саймон, — коли сами не в силах ничего сделать, так не мешайте хоть тем, кто может помочь делу!
— Тише, сэр! Кого же вы намерены карать, коли еще не знаете, кто вас обидел?
— А вы думаете, что мы не знаем дороги в Англию так же хорошо, как отцы наши знали? Все беды всегда идут из Англии, недаром сложена такая поговорка. Значит, туда и мы направимся, да так живо, как будто черт подгоняет нас к югу.
— По следам Эрнсклифа, где его лошади прошли, и мы туда же, через болото! — воскликнул один из Эллиотов.
— Его след я и по сухому мху узнаю, даром что в той стороне третьего дня была ярмарка, — сказал Хьюг, кузнец из Ринглборна, — потому что его лошадь всегда кована моими собственными руками.
— Выпускайте гончих, — кричал другой, — где собаки?
— Э, брат, теперь уж поздно: солнце давно взошло и роса вся высохла, стало быть, и следов не учуять.
Но Габби тотчас свистнул и созвал своих собак, которые тем временем бродили вокруг развалин бывшего жилища и жалобно завывали.
— Ну-ка, Килбек, — молвил Габби, — покажи сегодня свое умение!.. — И вдруг, точно его озарило какое-то воспоминание, он прибавил: — А ведь проклятый колдун намекал на что-то и об этом?.. Может быть, он про это что-нибудь да знает через тех ли мерзавцев, что по земле ходят, или через бесов, что под землей… Погоди же, я от него добьюсь толку, хотя бы пришлось ножом вырезать из его безобразного нутра то, что мне нужно знать!
Он обратился к товарищам и поспешно раздал им указания:
— Вы четверо, с Саймоном во главе, поезжайте прямо в Грэймское ущелье: коли это были англичане, то непременно будут возвращаться этим путем. Остальные разделитесь по двое и по трое и рассыпьтесь по пустырю, а потом я к вам подъеду, и вы меня ждите у Сборного пруда. Если встретите моих братьев, скажите им, чтобы также ехали за вами и подождали меня. Бедные парни! И им будет немногим слаще моего… Они и не подозревают, в какое печальное жилье везут свою дичину! А сам я теперь поеду на Меклстон-мур.
— Будь я на вашем месте, — сказал Дик из Дингла, — я бы пошел посоветоваться с мудрым Элши. Он, коли захочет, все вам расскажет, что делается вокруг, потому что знает всю подноготную!
— Он мне скажет, — отвечал Габби, поспешно приводя в порядок свое оружие, — скажет все, что ему известно о том, что сделано этой ночью; а не то я буду знать, почему он не говорит.
— Только вы с ним обойдитесь поласковее, голубчик, обратитесь к нему как можно учтивее, Габби; такие, как он, не любят, чтобы им перечили. Им так часто приходится иметь дело со злыми духами и бесенятами, что от этого у них нрав портится…
— Ну, уж предоставьте мне ладить с ним по-своему, — отвечал Габби, — у меня нынче таково на сердце, что, кажется, не только всякого колдуна в бараний рог согну, но и с самим чертом справлюсь!
Покончив со своими приготовлениями, он вскочил на лошадь и погнал ее рысью в гору.
Вскоре Эллиот взобрался на вершину холма, так же быстро спустился с противоположного склона, проехал через лес, миновал длинную лощину и, наконец, достиг Меклстон-мура.
Так как ввиду предстоявшего путешествия приходилось поберечь силы коня, он придержал его немного и, стало быть, мог на досуге обдумать, как лучше подступиться к карлику и выведать у него все, что, вероятно, было ему известно насчет личности тех, кто был причиной его несчастий. Габби, при всем своем прямодушии, откровенности речей и пылкости нрава, был, однако, не лишен хитрости, которая также составляет основную черту характера его земляков.
Судя по всему, что он подметил в памятный вечер своего первоначального знакомства с карликом, и по тому, как вел себя впоследствии этот таинственный знахарь, молодой человек справедливо предполагал, что бранью и угрозами ничего от него не добьешься, и тот только пуще упрется в своем суровом молчании.
«Я заговорю с ним поласковее, — думал Габби, — как советовал старый Дик. Хоть люди и толкуют, будто он связался с нечистым, однако не такой же он сатана, в самом деле, чтобы не сжалиться над человеком в моем положении. И все-таки, говорят, случается, что он делает добро, оказывает настоящие благодеяния. Попробую укротить свое сердце, насколько могу, и поглажу его вдоль шерстки. Ну а коли совсем ничего не удастся, сверну ему шею, и дело с концом!»
В таком мягком настроении подъехал он к хижине отшельника.
Старика было не видно на обычном его месте на камне, ни в саду, ни на дворике за оградой.
— Залез в самое логово, — проворчал про себя Габби, — значит, не хочет попадаться на глаза; надо как-нибудь ему голос подать, коли нельзя иначе.
Сообразив обстоятельства, он возвысил голос и, придав ему самое умоляющее выражение, какое было возможно при обуревавших его гневных чувствах, начал так:
— Элши, мой добрый друг!
Ответа не было.
— Элши, мудрый Элши, батюшка ты мой!
Карлик не откликался.
— Ах ты, чтоб тебя немочь скрючила! — пробормотал фермер сквозь зубы и продолжал опять как можно умильнее: — Добрый дедушка Элши, самый несчастный человек пришел попросить совета от вашего ума-разума!
— Тем лучше, — послышался пронзительный голос карлика, проходивший через крохотное окошечко рядом с дверью, более похожее на щель. Через это отверстие он имел возможность видеть всякого приходящего, а его самого при этом нельзя было рассмотреть.
— Лучше? — подхватил Габби нетерпеливо. — Чем же лучше-то, Элши? Разве вы не слышали, что я несчастнейший человек в мире?
— А ты разве не слышишь, что я говорю — тем лучше! А сегодня поутру, когда ты хвастался своим благополучием, разве я тебе не предсказывал, что вечером будет худо?
— Это так, вы точно предсказали, — отвечал Габби, — вот потому я и пришел к вам за советом: кто наперед знает про беду, тот может знать и то, как ее поправить.
— Я не знаю лекарства против земных бедствий, — отвечал карлик, — а если бы и знал, зачем я стану помогать другим, тогда как мне никто не помогает? Не я ли утратил богатство, на которое сто раз мог купить все твои голые пригорки?.. И положение в свете, в сравнении с которым твое положение немногим выше простого крестьянина?.. И общество, где постоянно вращался в самой изящной, в самой умственно развитой среде? Не я ли всего этого лишился? И вместо того не я ли живу как самый отверженный из людей, среди глухого пустыря, один-одинехонек, и сам еще безобразнее того, что меня окружает? И ко мне же приходят жаловаться на судьбу какие-то презренные черви, почуявшие, что на них наступили, а я уж давно валяюсь на дороге, потому что весь изломан, исковеркан тяжкими колесами роковой колесницы!
— Может статься, что вы и вправду все такое потеряли, — отвечал Габби с горьким волнением, — лишились земель и друзей, именья и добра; положим, что так, но не может быть, чтобы у вас на сердце было так же тяжко, как у меня, потому что вы не лишались Грейс Армстронг. А я теперь и последнюю надежду потерял, и никогда больше ее не увижу!
Эти слова он произнес с глубоким чувством, и затем наступило продолжительное молчание, потому что, выговорив имя своей невесты, бедный Габби вдруг затих, и бурное настроение его сменилось щемящей тоской. Через несколько минут такого безмолвия в окошко просунулась костлявая рука отшельника, и его длинные пальцы выбросили наружу кожаный мешок, который со звоном треснулся о землю. В то же мгновение скрипучий голос старика сказал Эллиоту:
