Я знаю, что, возможно, обнимал её в последний раз. Я даю ей время, необходимое для принятия решения, которое она будет принимать за нас обоих. И от того, что она решит, будет зависеть, останусь ли я частью её жизни, потому что я не могу и дальше держать её взаперти, в ловушке, в своей комнате. Я делал это слишком долго, и я вижу, как между нами нарастает обида.

Я ей не нужен. Не в этом смысле, и теперь я заточил её в тюрьму гораздо более надёжную. Я навязал ей ребёнка, и теперь она должна решить не только, хочет ли она остаться со мной, но и хочет ли она оставить его. Она знает, что больше всего на свете я хочу создать с ней семью. Я понял это в тот момент, когда трахнул её без презерватива на бильярдном столе. Я хотел зачать с ней ребёнка и смотреть, как она округляется от моего семени. Я не спросил, и теперь я связал свою судьбу с судьбой моего ребёнка. Уинтер может отвергнуть нас обоих.

Не в силах уснуть из-за роящихся в голове мыслей, я встаю до рассвета и долго принимаю холодный душ. Затем я одеваюсь и иду в клуб на завтрак. Несмотря на ранний час, Деб уже готовит мне блинчики и кофе, и мы молча ждём, пока клуб наполнится посетителями.

Каждые несколько минут я поглядываю на часы, гадая, достаточно ли прошло времени, достаточно ли я дал Уинтер свободы и не стоит ли мне пойти проверить, как она. Она ведь не пошла в клинику, не так ли? Не без предупреждения. Не в этот раз. В конце концов, она мне обещала. Но мне интересно, приняла ли она уже решение? Может быть, она просто набирается смелости, чтобы сказать мне, что уходит.

Если она это сделает, интересно, куда она пойдёт? Я уверен, что Старла была бы более чем счастлива взять её к себе. Но Старла живёт с Марком, и если бы он узнал, что Уинтер больше не со мной, я уверен, он бы решил отдать её наследникам Блэкмура.

Насколько мне известно, Уинтер больше некуда идти. И уже за одно это я ненавижу себя за то, что сделал с ней. Я загнал её в ловушку во многих смыслах. Конечно, она злится на меня. Конечно, она не хотела бы иметь от меня ребёнка. Наверное, я воспользовался её уязвимостью, заставив её почувствовать, что у неё нет другого выбора, кроме как переспать со мной, потому что ей больше некуда идти.

Но она не всегда это понимала. Прежде чем она осознала, что ей грозит опасность, Уинтер решила переспать со мной. Она хотела меня. Сначала она боялась потери памяти, но она была так открыта для мысли о том, чтобы полюбить меня. Воспользовался ли я этим? Было ли жестоко с моей стороны притворяться, что мы можем быть вместе, когда она на самом деле не знала, кто она такая, и поэтому не могла до конца понять, что значит быть со мной? Я совершенно запутался в той паутине, которую сам же и сплёл.

Я знаю только одно: я не хочу её отпускать. Я не хочу, чтобы она забрала у меня моего ребёнка. Но я сделал всё, что мог, сказал всё, что мог. Теперь всё зависит от Уинтер. Я сижу в баре и уже несколько часов пью кофе, становясь всё более беспокойным. Мы встречаемся в одиннадцать, и я смотрю, как медленно тикают часы, приближая это время. Дорога туда не займёт много времени, и я уже спросил Пита, можно ли мне взять его грузовик на день, чтобы ей не пришлось ехать на мотоцикле. Но к половине одиннадцатого я начинаю думать, что она вообще может не поехать.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, уставившись в свою кружку и не обращая внимания ни на кого вокруг. Люди перестали пытаться заговорить со мной несколько часов назад, когда сочли, что разговоры, на которые я отвечал лишь одобрительным мычанием, были скучными и бессмысленными. Так даже лучше. Я так взвинчен, что, кажется, если я что-то скажу, это будет больше похоже на рычание.

Почему мне кажется, что мой мир балансирует на острие булавки? В любой момент он может рухнуть в пропасть. Я ненавижу это чувство. Я ненавижу отсутствие контроля. Мне кажется, что я просто должен что-то сделать. Что угодно. И тут меня осеняет. Должно быть, именно это чувствовала Уинтер все эти недели.

Я тру глаза ладонями, пытаясь стереть эту мысль из головы. Но теперь, когда она у меня в голове, я не могу от неё избавиться. Я такой придурок. Она меня бросит. Хуже. Она, наверное, даже не выйдет из комнаты. Она будет сидеть там, пока я не сорвусь, и когда я ворвусь к ней, у неё будет достаточно доказательств того, что я не могу ставить её желания выше своих.

— Ты выглядишь так, будто тебе нужен обезбол или что-то в этом роде, — замечает Деб, заменяя мой кофе ледяной бутылкой пива.

Я злобно смотрю на неё, не желая пить, пока не буду уверен, что мы не пойдём к врачу и мне не понадобится что-то, чтобы заглушить боль.

— Я в порядке, — рычу я, хватая бутылку, чтобы отклеить этикетку, пока жду.

Деб скептически поднимает брови.

— Ну, если ты так говоришь. — Она уходит в другой конец бара, чтобы поговорить с кем-то менее язвительным.

Я снова смотрю на часы, а затем на двустворчатую дверь. Ручка поворачивается, и я сжимаю зубы, подавляя надежду и готовясь к очередному разочарованию. Я уже огрызнулся на Рико и Далласа, когда они поздоровались со мной, проходя мимо. Скорее всего, на этот раз это будет просто Нейл.

Но когда одна створка медленно распахивается, мне кажется, что моё сердце замирает в груди. Уинтер стоит передо мной, одетая в одну из моих толстовок, которая свисает почти до колен, и в рваные джинсы. Кожаная куртка на подкладке говорит о том, что она готова к холодному январскому ветру, и у меня вдруг перехватывает дыхание. Она одета для визита к врачу.

— Готова идти? — Осторожно спрашиваю я, стараясь, чтобы в моём голосе не прозвучала надежда.

Уинтер мягко улыбается и заправляет за ухо прядь рыжих волос.

— Готова.

Спустившись с барного стула, я протягиваю ей руку, и после секундного колебания она берет её. Я не знаю, что это значит: то ли я совершил ошибку, предложив ей руку, то ли она просто удивлена этим жестом. Теперь, когда я думаю об этом, я не уверен, что мы когда-либо держались за руки. Но я не трачу время на размышления об этом.

Направляясь к входной двери, я достаю из кармана ключи Пита.

— Разве мы не возьмём твой мотоцикл? — Растерянно спрашивает она, оглядываясь через плечо на мой мотоцикл, припаркованный на заднем дворе.

— Я подумал, что тебе будет удобнее в машине, — объясняю я.

Уинтер лучезарно улыбается, и хотя она не подтверждает, что я был прав, она выглядит тронутой тем, что я подумал об этом. Открывая дверцу машины, я помогаю ей забраться на сиденье и проверяю, чтобы убедиться, что её ноги оказались внутри, прежде чем закрыть её. Затем я обхожу машину и сажусь за руль.

Светит солнце, и снег на дороге блестит, пока мы едем по извилистым улочкам к кабинету врача в другом конце города. Мы почти не разговариваем, и я думаю, не нервничает ли Уинтер из-за этой встречи. Я точно нервничаю. Пока я веду машину, она смотрит в окно, разглядывая город так, словно видит его впервые.

Она рассеянно теребит прядь рыжих волос, перебирая их взад и вперёд, как будто это движение её успокаивает. Перегнувшись через консоль, я нежно сжимаю её колено, надеясь хоть как-то поддержать или придать ей сил. Если я так нервничаю и хочу этого ребёнка больше всего на свете, то даже представить не могу, что чувствует она.

Когда моя рука касается её ноги, Уинтер опускает взгляд. Отпустив прядь волос, она сжимает мои пальцы, и я не знаю, хочет ли она успокоить меня или себя. Так мы и едем до конца пути, и когда я останавливаюсь у клиники, она ждёт, пока я обойду машину и открою ей дверь. Не знаю, то ли потому, что она привыкла, что кто-то открывает перед ней дверцу машины, и я впервые с этим столкнулся, то ли потому, что ей нужно время, чтобы собраться с мыслями.

Я помогаю ей выйти из машины и снова беру её за руку. Затем мы заходим в здание. В кабинете врача чисто и тихо, как и в клинике, где я нашёл её на днях. Только здесь у медсестры нет перегородки из оргстекла.

— Доброе утро, — приветствует нас женщина средних лет, когда мы подходим к стойке. — У вас сегодня приём у доктора Росса?