Мой напарник хитро прищурился, и в этом прищуре на мгновение промелькнуло что-то озорное, мальчишеское.

— Оп-па! — произнес он с интонацией фокусника, достающего кролика из шляпы.

Его рука нырнула во второй, накладной карман пиджака. На стол легла большая треугольная плитка шоколада «Табледрон». А следом, словно по волшебству, появилось наливное зеленое яблоко размером с хороший кулак.

Я невольно поднял бровь. Я ведь осматривал его в коридоре. Пиджак висел на нем мешком, да, но, чтобы спрятать такие габаритные предметы и не оттопыривать ткань до неприличия…

— А вы, я смотрю, подготовились основательно, — хмыкнул я, оценив набор. — И как только пронесли?

— Ловкость рук и никакого мошенничества, Виктор Андреевич, — скромно потупился он, но было видно, что комплимент ему приятен. — Ну, обижаете. Я же перед вами в долгу. Во-первых, потому что сбил вас с ног при первой встрече, чуть не уронив на брусчатку. А затем создал ту неловкую ситуацию у двери… Хотел извиниться, постучал, а потом испугался, а тут и вы с вашей спутницей подошли… глупо вышло.

Он поправил очки, которые снова начали сползать на нос.

— А во-вторых… если бы не ваши стальные нервы и смекалка сегодня в секционной, то я вряд ли бы смог выкрутиться из той задачи. Я, признаться, растерялся. Этот труп, эта синюшность… Я уже готов был писать «инфаркт» и идти на выход с вещами. А вы… вы просто взяли и перевернули всё с ног на голову. Это было красиво.

— Пустяки, — я отмахнулся, беря яблоко и взвешивая его в руке. — В жизни всякое случается. Не разминулись на улице — не страшно, чай не хрустальные, не рассыпались. Главное, что все целы и невредимы, верно? А насчет задания… Одна голова хорошо, а две — патологоанатомическая комиссия. Без вашего носа мы бы тот угарный газ пропустили как пить дать.

— Ну, тут не поспоришь, — кивнул Александр Борисович.

Он снова полез в карман, но на этот раз брюк, и выудил оттуда две небольшие стеклянные рюмки, аккуратно замотанные в бумажные салфетки, чтобы не звенели при ходьбе.

— Сервис, — одобрительно прокомментировал я. — Все свое ношу с собой?

— Старая привычка, — развел он руками, разворачивая посуду и выставляя ее на стол. — Никогда не знаешь, где и с кем придется отметить окончание тяжелого дня. А пить из пластиковых стаканчиков благородный напиток — это моветон.

Он взял бутылку. Я внимательно следил за его руками. Не то чтобы я страдал паранойей в терминальной стадии, но привычка проверять все, что попадает мне в рот, выработалась у меня еще в той жизни, а в этой, с учетом количества желающих моей смерти, только укрепилась.

Крылов поддел ногтем фольгу на горлышке. Она подалась с характерным хрустом. Пробка была запечатана заводским способом, акцизная марка на месте, целая, не переклеенная. Никаких следов прокола иглой или нагревания.

Щелк.

Пробка вышла туго, с смачным хлопком, выпустив на свободу терпкий аромат дуба, ванили и винограда.

Чисто. Новая, не вскрытая.

Крылов разлил янтарную жидкость по рюмкам. Не до краев, а так, как положено на два пальца, чтобы напиток мог «подышать».

— Ну-с… — он поднял свой сосуд. — За победу, Виктор Андреевич? За то, что мы прошли этот этап и не ударили в грязь лицом?

— За победу, — поддержал я, чокаясь. — И за профессионализм.

Мы выпили. Коньяк был хорош. Он обжег горло приятным огнем, а затем разлился теплом по пищеводу, оставляя бархатистое послевкусие. Никакой спиртуозности, никакой резкости. Действительно вещь.

Крылов тут же разломил шоколад и протянул мне треугольный сегмент. Затем достал из кармана маленький перочинный ножик и ловко разрезал яблоко на дольки.

— Угощайтесь.

— Благодарю.

Разговор потек сам собой. Сначала мы, как водится, еще немного пообсуждали олимпиаду, перемыли кости организаторам за их садистские наклонности, посмеялись над генералом, который вещал с экрана, как Большой Брат.

А потом беседа свернула в русло баек из практики.

И вот тут я заметил странность, о которой подумал еще на пороге.

Александр Борисович перестал быть дерганым, потеющим существом, каким я видел его днем. Коньяк, видимо, подействовал на него как эликсир спокойствия. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула. Его руки не дрожали, когда он подносил рюмку к губам. Он не вытирал лоб платком каждые пять минут.

Его речь стала плавной, размеренной. Исчезли слова-паразиты, исчезло заикание.

Он рассказывал случай из своей молодости, когда ему, зеленому интерну, привезли труп циркового глотателя шпаг, и как они всей кафедрой гадали, от чего тот умер, пока не нашли внутри, в желудке, проглоченную зубную щетку, которая вызвала перфорацию.

— … и представляете, Виктор Андреевич, — усмехался он, крутя яблочную дольку в пальцах, — профессор смотрит на эту щетку, потом на шпагу, которая лежала рядом с вещами покойного, и говорит: «М-да, коллеги. Профессиональная деформация. Человек всю жизнь глотал холодное оружие, а убила его борьба за гигиену полости рта».

Он тихо рассмеялся грудным смехом, в котором не было ни нотки истеричности.

Я тоже улыбнулся, оценив иронию.

— Да уж, жизнь лучший драматург, — согласился я. — Нарочно не придумаешь.

Я смотрел на него и ловил себя на мысли, что передо мной сидит совершенно другой человек. Умный, начитанный, с отличным чувством юмора и, судя по всему, с огромным багажом знаний, которые он почему-то прячет за маской недотепы.

Зачем?

Защитная реакция? Или он просто раскрывается только в узком кругу, когда чувствует себя в безопасности?

Мы выпили по второй. Потом по третьей.

Бутылка опустела наполовину. В комнате стало теплее, уютнее. Свет лампы отражался в коньяке, создавая янтарные блики на столе.

Мы говорили о литературе, о политике, о том, как изменилась Москва за последние годы. Я больше слушал, потому что жил последние двенадцать лет в Крыму. Крылов оказался на удивление интересным собеседником, который не пытался лебезить или понравиться. Он просто вел диалог на равных.

— Ну, пора и честь знать. Засиделся я у вас, Виктор Андреевич. А нам обоим завтра нужен ясный ум, хоть и выходной, но режим сбивать не стоит.

— Согласен, — я тоже встал.

Александр Борисович начал собирать со стола свой нехитрый реквизит. Завернул остатки шоколада в фольгу, яблочный огрызок аккуратно положил в салфетку. Бутылку он решительно пододвинул ко мне.

— Это вам. Презент. Допьете как-нибудь на досуге, под настроение.

— Спасибо, — не стал отказываться я.

— Еще раз спасибо за вечер, Виктор Андреевич, — он протянул мне руку. — И еще раз приношу извинения за предоставленные неудобства и мою… кхм… суетливость днем. Нервы, знаете ли.

— Пустое, Александр Борисович, — я пожал его сухую теплую ладонь. — Все мы люди, все мы человеки.

Я проводил его до порога.

— Сами дойдете? — спросил я с легкой улыбкой, кивнув на коридор. — Не заблудитесь?

— Конечно, — он усмехнулся и показал пальцами жестом «чуть-чуть». — Мы ж с вами всего по три капли. Что со мной станется? Я, знаете ли, старой закалки. Меня полбутылкой с ног не свалишь.

Он поправил пиджак, который снова, словно по волшебству, приобрел свой привычный мешковатый вид, и шагнул в коридор.

— Тогда доброй ночи, Александр Борисович.

— И вам, Виктор Андреевич. Приятных снов.

Он развернулся и неспешной, уверенной походкой направился к лестнице. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Закрыв дверь, я дважды провернул ключ в замке.

Я вернулся к столу, взял початую бутылку коньяка и посмотрел на нее на свет. Янтарная жидкость покачивалась внутри.

— До чего, все-таки, странный мужчина, — пробормотал я вслух, покачивая головой. — Невероятно странный.

Дверь за спиной захлопнулась.

Всё прошло даже не гладко. Всё прошло идеально.

Громов купился. Он увидел ровно то, что хотел Мастер хотел ему показать: безобидного, слегка придурковатого коллегу, который под воздействием алкоголя и стресса раскрыл свою «настоящую», человеческую сторону.