Я прищурился. Ходил туда-сюда? По номеру? До такой степени, чтобы ушатать себя в хлам и испачкать манжеты? Странно.

Хотя, кто знает, как работает психика у таких невротиков. Может, он действительно накрутил себя до панической атаки и ползал по стенам от страха вылететь с олимпиады.

— Просто волнуетесь? — переспросил я с сомнением.

— Да-да, исключительно нервы, — закивал он, доставая платок и промокая лоб. От него пахло… странно. Смесью дешевого мыла, пота и чего-то еще. Сырости? Болотной тины? Словно он гулял под дождем без зонта. — Знаете, я ведь так хочу пройти дальше… Это такой шанс…

Я еще раз осмотрел его с головы до ног. Уставший. Помятый. Осунувшийся.

Что ж, если он действительно все это время изводил себя переживаниями, то его организм дал сбой. Но выглядит он чертовски плохо. С такими нервами ему не в морге работать, а на кушетке у психотерапевта лежать и прорабатывать детские травмы. Иначе он долго не протянет — инфаркт хватит раньше, чем он до пенсии доживет.

— Вам бы успокоительного выпить, Александр Борисович, — посоветовал я искренне. — Или к врачу обратиться. Нельзя же так себя истязать. Это всего лишь конкурс.

— Вы правы, Виктор Андреевич, правы… — пробормотал он, пряча глаза. — Обязательно обращусь. Потом. Если пройдем.

В этот момент свет в зале мигнул, призывая к тишине.

— Внимание всем участникам! — раздался голос из динамиков, эхом прокатившись под сводами. — Готовность три минуты. Оглашение результатов начнется ровно в двадцать ноль-ноль. Просьба соблюдать тишину.

Олимпийские хронометры на руке Александра Борисовича неумолимо приближались к отметке 19:40.

Мастер ненавидел бег. Особенно он ненавидел бег в этом рыхлом, одышливом теле, которое, казалось, было создано исключительно для сидения в кресле и поглощения углеводов. Но сейчас у него не было выбора.

Тяжелый черный сверток, перемотанный скотчем, оттягивал руку, словно гиря. Каждый шаг отдавался глухой болью в коленях, а легкие горели огнем, сипя и присвистывая на вдохе. Он пробирался вдоль внешнего периметра комплекса, стараясь держаться в густой тени деревьев, падающей от уличных фонарей.

Двадцать минут. У него оставалось всего двадцать чертовых минут до начала общего сбора. Опоздание означало дисквалификацию и крах всего плана.

Впереди показался служебный КПП, откуда он выходил утром.

Мастер остановился в кустах сирени, восстанавливая дыхание. Сердце Александра Борисовича колотилось так, что удары отдавались в ушах.

Охранник скучал в будке, листая ленту в телефоне. Шлагбаум был опущен, турникет горел красным.

Пройти незамеченным с таким грузом невозможно, а договариваться нет времени.

Мастер прикрыл глаза, собирая силу в тугой комок, чтобы затем нанести удар.

Он вышел из тени, стараясь ступать мягко, хотя ботинки, облепленные грязью, предательски шаркали по асфальту.

Охранник поднял голову, услышав шаги. Он открыл рот, собираясь спросить пропуск или крикнуть «Стой!», но Мастер не дал ему шанса.

Древнее существо вскинуло руку, и пальцы сложились в сложный жест. Губы беззвучно шевельнули слово на мертвом языке.

Импульс ментальной энергии, невидимый и неслышимый, ударил охранника точно в лоб.

Глаза парня остекленели. Веки налились свинцовой тяжестью. Телефон выпал из ослабевших пальцев на стол. Голова мотнулась и упала на грудь.

— Спи, — прошипел Мастер.

Охранник тихо всхрапнул, проваливаясь в глубокий, неестественный сон без сновидений.

Мастер, не теряя ни секунды, перемахнул через низкий турникет. Грузное тело Александра Борисовича протестующе хрустнуло суставами, но он удержался на ногах. Оказавшись на территории, он тут же нырнул в темноту парковых аллей.

Дальше пришлось ускоряться.

Он двигался перебежками, от дерева к дереву, от корпуса к корпусу. Избегая освещенных участков, шарахаясь от звуков голосов. Ему казалось, что сверток в его руках пульсирует, излучая угрозу, которую может почувствовать каждый встречный.

Ощущение напоминало Мастеру воспоминания его донора, как он, будучи ребенком, иногда заходил в магазин и, если ничего не попадалось на глаза и он двигался к выходу, то под взглядом охранника ему казалось, что он вор, хотя ничего и не взял.

Жилой корпус. Второй этаж.

Он взлетел по лестнице, игнорируя жжение в мышцах. Коридор был пуст, поскольку все уже стекались в главный холл и это играло на руку.

Дрожащими пальцами он вставил ключ в замочную скважину. Металл звякнул о металл.

Щелчок.

Мастер ввалился в номер и тут же запер дверь, прислонившись спиной к прохладному дереву, сползая вниз. В груди хрипело, перед глазами плыли черные круги.

Десять минут.

Он посмотрел на сверток. Грязный черный полиэтилен на чистом ковролине смотрелся чужеродно, как раковая опухоль.

Мастер на четвереньках подполз к кровати, под которую и запихнул черный сверток, прикрыв чемоданом своего донора, после чего поднялся, опираясь о тумбочку. Его взгляд упал на зеркало.

Из отражения смотрело чучело. Лицо серое, лоснящееся от пота. Волосы прилипли к черепу. На щеке грязные разводы. Пиджак помят, на брюках следы лесной земли. А руки…

Он посмотрел на свои ладони. Грязные, с въевшейся в поры землей и смазкой от пакета, а под ногтями… об этом лучше не думать.

Переодеться он уже не успеет. Снять костюм, надеть свежий, завязать галстук — на это уйдет минут пять-семь, а ему еще бежать до главного корпуса.

— Проклятье, — выругался он.

Мастер бросился в ванную и включил воду на полную мощь. Схватив кусок мыла, он начал остервенело тереть руки, стараясь избавиться от грязи. Он тер кожу до красноты, сдирая верхний слой эпидермиса, но грязь под ногтями не желала сдаваться так просто.

Времени не было.

Он плеснул водой в лицо, смывая пот и пыль, схватил полотенце и промокнул кожу. Попытка уложить волосы пятерней не увенчалась успехом.

Схватив щетку для одежды, он быстро прошелся по брюкам, сбивая подсохшие комья глины. Пятна остались, но в полумраке зала это может сойти за неряшливость.

— Сойдет, — бросил он отражению. — Скажу, что упал, пока сюда спешил. Снова шнурки развязались.

Он выскочил из номера, не забыв запереть дверь.

Бег до главного корпуса стал последним испытанием на прочность для сердца Александра Борисовича. Мастер чувствовал, как орган сбоит, пропуская удары, как колет в боку. Но он бежал.

Влетев в холл, он попытался замедлить шаг и придать себе вид просто взволнованного человека, а не загнанной лошади.

Толпа уже собралась. Голоса, шум, свет.

Он увидел Громова. Граф стоял у колонны.

— Александр Борисович? — голос Громова прозвучал как гром среди ясного неба.

Мастер вздрогнул — это вышло естественно. Он обернулся, натягивая на лицо маску жалкого, перепуганного интеллигента.

— Ох, Виктор Андреевич… Это вы… Напугали…

Громов смотрел на него изучающе. Слишком внимательно. Он заметил. Заметил грязь, заметил состояние.

«Вы в порядке? Выглядите, прямо скажем, не очень…»

Мастер начал лепетать оправдания, пряча грязные руки за спину, комкая платок, пытаясь скрыть дрожь, которая была вызвана не страхом перед результатами, а чудовищным перенапряжением всех систем организма.

Громов поверил. Или сделал вид, что поверил. Посоветовал успокоительное.

«Знал бы ты, граф, какое успокоительное я приготовил для тебя под своей кроватью», — подумал Мастер, стараясь удержать губы, чтобы они не расползались в ухмылке.

Свет мигнул.

— Внимание всем участникам! Готовность три минуты…

Я повернул голову. В этот раз заявленные три минуты пролетели незаметно. Ровно в назначенный срок на кафедру поднялся генерал.

Он не стал тратить время на приветственные реверансы или долгие вступления. Видимо, понимал, что уровень кортизола в крови присутствующих и так достиг критических отметок, и затягивать представление было бы просто негуманно. Или, что вероятнее, сам хотел поскорее закончить с официальной частью.