Он повернулся к Мастеру, и на его лице сияла торжествующая улыбка.

— Александр Борисович, вы гений! Ваш нос это просто какой-то газовый анализатор, честное слово!

Мастер криво улыбнулся в ответ, поправляя очки.

— Ну… просто показалось странным…

— Есть фонарик? — перебил его Громов, уже охваченный азартом расследования.

— Ф… фонарик? — Мастер захлопал по карманам халата. — Зачем?

— Нужно осмотреть его ноздри, — быстро пояснил Виктор. — Если он умер от отравления газами, например, в закрытом гараже с работающим двигателем, то концентрация сажи и копоти в воздухе должна была быть высокой. Он должен был этим дышать.

Мастер достал маленький диагностический фонарик, который предусмотрительно захватил с собой из набора инструментов.

— Вот, держите.

Громов щелкнул кнопкой, после чего запрокинул голову трупа. Одной рукой он приподнял кончик носа, расширяя ноздри, другой направил свет внутрь.

Мастер подошел ближе, заглядывая через плечо.

— Смотрите, — тихо сказал Громов.

В круге света, на слизистой оболочке носовых ходов, был отчетливо виден черный налет. Мелкие частицы сажи, осевшие на волосках и слизистой.

— Копоть, — констатировал Виктор. — Он дышал дымом перед смертью. Активно дышал.

— А глубже? — спросил Мастер. — Может, это просто грязь с лица попала?

— Сейчас проверим.

Громов взял роторасширитель, с усилием разжал челюсти мертвеца, которые уже начали схватываться окоченением, затем вставил инструмент и зафиксировал.

Он направил луч фонарика в зев.

— Есть, — выдохнул он. — На задней стенке глотки, на небных дужках… Черный налет. Он ингалировал продукты горения. Это прижизненное. Грязь снаружи туда бы не попала, если бы он не дышал.

Виктор выключил фонарик и посмотрел на Мастера.

— Теперь давайте посмотрим на кровь внимательнее. Ту, что вытекла из головы.

Они склонились над лужей под головой трупа и над пропитанной одеждой.

— В этом освещении сложно сказать наверняка, — пробормотал Громов, — но мне кажется, оттенок…

Он взял марлевый тампон, промокнул свежую, еще не до конца свернувшуюся кровь из глубины раны и поднес к лампе.

— Видите? — спросил он. — Она не темно-вишневая, как обычная венозная кровь. Она…

— Ярко-алая, — закончил за него Мастер. — Светлая.

— Карбоксигемоглобин, — кивнул Виктор. — При отравлении угарным газом кровь становится алой. И трупные пятна…

Он быстро обошел стол и снова надавил на пятно на спине.

— Смотрите на цвет. Розовато-красный. Не фиолетовый.

Все кусочки пазла сошлись.

— Итак, — заключил Громов, выпрямляясь и глядя на напарника. — Судя по всему, у нас умерший от выхлопных газов. Классическая картина: закрытый гараж, заведенная машина. Копоть в дыхательных путях, запах от одежды и тела, характерный цвет крови и трупных пятен.

— Возможно, суицид, — поддакнул Мастер. — Или несчастный случай. Уснул пьяным в машине, например.

— Возможно, — согласился Виктор. — Но остается главный вопрос: что с головой?

Они оба посмотрели на развороченный череп.

— Я не уверен, что это травма, которую нанесли наши коллеги, — задумчиво произнес Громов. — Чтобы так разбить голову, нужно бить кувалдой со всего размаха. И сделать это здесь, в стерильном боксе, не забрызгав все вокруг мозгами и кровью, было бы сложно за час. Плюс, посмотрите на края… они подсохшие, как мы и заметили.

— Значит, травма была нанесена раньше? — предположил Мастер. — Сразу после смерти?

— Похоже на то. — Громов почесал подбородок. — Я не понимаю, как такое могло произойти. Если он угорел в машине… может, выпал из кабины? Но высота падения недостаточна для такого разрушения.

— А если… — Мастер решил подкинуть еще одну идею, опираясь на логику «механика». — Если машина стояла на подъемнике? Или на домкрате? И сорвалась? И ударила его? Или он упал в яму?

Громов посмотрел на него с интересом.

— Упал в смотровую яму головой вниз уже будучи без сознания от газов? Вполне реальный сценарий. Но нам с вами не нужно гадать механизма получения этой травмы до конца, Александр Борисович. Но нам с вами нужно определиться с вердиктом, а факты говорят сами за себя, — он взял папку с бланком ответа. — По внешним признакам это смерть, которая наступила в результате отравления выхлопными газами, — начал диктовать он, словно проверяя формулировку. — Судя по наличию копоти в верхних дыхательных путях, запаху продуктов сгорания топлива от кожных покровов и одежды, а также характерному ярко-алому цвету крови и розоватому оттенку трупных пятен.

Он сделал паузу.

— А травма головы — открытая черепно-мозговая травма с размозжением вещества головного мозга — получена посмертно или в агональном периоде, когда сердечная деятельность уже была неэффективна. На это указывают сухие края раны, отсутствие признаков активного наружного кровотечения и отсутствие жизненной реакции тканей.

— Более точный диагноз можно составить только проведя гистологию и полное вскрытие, — добавил Мастер, играя роль дотошного бюрократа.

— Именно. Мы не можем исключить, что травма была нанесена с целью сокрытия отравления, но причиной смерти она не является.

Громов посмотрел на Мастера.

— Пишем «отравление монооксидом углерода», он же «угарный газ». Согласны, коллега?

Мастер поправил очки, скрывая за стеклами холодный блеск глаз.

— Согласен, Виктор Андреевич. Абсолютно согласен. Вы блестяще провели осмотр.

— Мы провели, — поправил его Громов, беря ручку. — Без вашего носа мы бы могли упустить самое главное.

— Тогда так и запишем, — сказал Мастер, наблюдая, как граф уверенным почерком заполняет бланк.

Я поставил жирную точку в конце предложения, фиксируя наш окончательный вердикт на бумаге. «Отравление монооксидом углерода».

Скосив глаза, я посмотрел на таймер на мониторе. Цифры бесстрастно отсчитывали уходящие мгновения. До конца этапа оставалось ровно пять минут. Неплохой запас, учитывая сложность загадки и то, сколько времени мы потратили на «обнюхивание» трупа.

Стоило мне оторвать ручку от бумаги, как замок щелкнул. Дверь бокса распахнулась мгновенно, словно куратор стоял, прижавшись к ней ухом, и ждал именно этого момента. Или, что более вероятно, за нами наблюдали через скрытые камеры каждую секунду, фиксируя каждое движение и каждое написанное слово.

— Вы закончили, — констатировал он утвердительно, даже не спрашивая.

Я удивленно приподнял брови. Оперативность, достойная лучших домов Лондона. Выходит, Большой Брат действительно не дремлет.

— Верно, — спокойно ответил я, выпрямляясь и разминая затекшую спину.

— Замечательно, — кивнул куратор, делая шаг в сторону и освобождая проход. — Вердикт положите на секционный стол рядом с телом. Ручку оставить там же. Прошу на выход.

Я аккуратно положил серую папку на металлический стол, рядом с бедром нашего безмолвного пациента с размозженной головой.

Стянув с рук латексные перчатки, я с наслаждением ощутил, как кожа начинает дышать. Резина с влажным шлепком отправилась в ведро. Александр Борисович, тяжело вздохнув, последовал моему примеру.

— Идемте, — сказал я ему, кивнув на дверь.

Мы вышли в коридор. Куратор молча повел нас обратно к раздевалкам.

— Переодевайтесь, форму в утиль, — бросил он на ходу. — После этого я провожу вас в зону ожидания.

Процесс переодевания прошел в молчании. Мы стягивали зеленые хирургические костюмы, бросали их в специальный контейнер и возвращались к привычному облику. Я снова надел рубашку, пиджак, затянул галстук.

Крылов долго протирал очки краем своего пиджака, бормоча что-то о запотевших стеклах и плохой вентиляции. Я видел, что его все еще потряхивает от адреналина.

— Справились же, — сказал я ему негромко, застегивая манжеты. — Выше нос, коллега.

Он криво улыбнулся в ответ.

— Остается надеяться, что мы не прогадали, — сказал он.