Взгляд упал на нижнюю полку инструментального столика. Там, среди лотков, лежал старый, роторасширитель с массивными прорезиненными ручками и тяжелый анатомический молоток.

— Вот оно, — пробормотал я, взвешивая молоток в руке. — Не идеально, но сойдет. Рукоять достаточно узкая и жесткая. Если надавить точечно, можно сломать рог подъязычной кости, не повредив кожу слишком сильно.

Я повернулся к Александру Борисовичу. Тот стоял у изголовья стола, нервно комкая в руках ремень, снятый с покойного. Вид у него был такой, словно он сам собирался повеситься, а не имитировать повешение на трупе.

— Ну, кому выпадет роль палача? — спросил я, нарушая тягостную тишину. — У нас две задачи: сделать странгуляционную борозду, натерев шею ремнем до состояния пергамента, и сломать кость.

Крылов снова нервно сглотнул, и его кадык дернулся. Он посмотрел на молоток в моей руке, потом на шею мертвеца, и его передернуло.

— Я бы не стал… — отозвался он глухо, отводя глаза. — Ломать кости… это как-то… слишком физиологично. Я лучше поработаю с кожей. Тереть — это все-таки не крушить.

Я усмехнулся. В нашей профессии «слишком физиологично» звучало как оксюморон. Мы каждый день копаемся во внутренностях, пилим черепа и вынимаем органокомплексы. Но ломать кости руками, имитируя убийство — это действительно лежало в другой плоскости. Это действие требовало определенной жестокости.

Или силы воли.

Однако спорить времени не было. Но и брать на себя самую грязную работу просто так, по праву сильного, я не хотел. Пусть судьба решит.

— Бросим монетку? — предложил я, доставая руку из кармана под халатом.

Крылов посмотрел на меня с удивлением, но потом обреченно кивнул.

— Давайте.

— Загадывайте, — сказал я, балансируя пятирублевой монетой на ногте большого пальца.

— Орел, — сразу сказал Александр Борисович, словно надеялся, что двуглавая птица спасет его от необходимости хрустеть хрящами.

— Значит, моя решка.

Я щелкнул пальцем. Монета взмыла в воздух, сверкнув в холодном свете ламп, закрутилась серебристым волчком и со шлепком упала мне на ладонь. Я тут же накрыл ее другой рукой.

Медленно, как в плохом вестерне, я убрал верхнюю ладонь.

На меня смотрела цифра «5». Решка.

— Значит, перелом на мне, — констатировал я, пряча монету обратно в карман.

Крылов тяжело выдохнул, да так, что горячий воздух его дыхания, поднявшись из-под маски, мгновенно заставил его очки запотеть. Он снял их, торопливо протер краем рукава и водрузил обратно на нос.

— Тогда вы за это время соскоблите с пяток эпидермис, — скомандовал я, распределяя задачи, — и затем мы займемся его ногтями. А я пока займусь костью.

— Идет, — покорно согласился он.

Мы разошлись по рабочим местам. Крылов, вооружившись скальпелем, двинулся к изножью. Я же взял молоток, перевернул его рукоятью вниз и подошел к шее трупа с боковой стороны.

Теперь предстояло самое сложное. Технически тут все просто — сломать тонкую косточку у старика дело нехитрое, кальций уже вымыт, кости хрупкие, но вот морально… морально тут все не так однозначно.

Я смотрел на синюшную шею покойного. Кожа была холодной, покрытой редкой седой щетиной. Подъязычная кость находится глубоко, под мышцами, сразу над щитовидным хрящом. Чтобы сломать её так, как это происходит при удушении руками, нужно нащупать большие рога и резко сильно сдавить их или нанести точечный удар.

Я положил пальцы левой руки на шею, пальпируя анатомические ориентиры. Вот кадык. Чуть выше… Да, вот она. Подвижная, подковообразная косточка.

Внутри меня на секунду поднялась волна протеста. Это был человек. Да, мертвый. Да, ему уже все равно. Да, мы врачи, и для нас тело — это объект исследования. Но одно дело — вскрывать тело, чтобы узнать причину смерти, восстановить справедливость, дать покой родственникам. Это благородная цель, оправдывающая средства.

А здесь? Я собирался изувечить труп, чтобы обмануть коллег и выиграть конкурс.

«Терзаться нормами морали, когда стандартной процедурой является буквально расчленение? — ехидно шепнул внутренний голос. — Ты пилишь черепа циркулярной пилой, Громов. Ты достаешь кишечник метрами. Ты взвешиваешь печень и режешь сердце на ломтики, как колбасу. Чем это отличается?»

Ничем, ответил я сам себе. Абсолютно ничем. Это просто работа с биоматериалом.

Но голос не унимался.

«Да и к тому же, — он стал жестче, циничнее, — ты убил четырех человек, Громов. Четырех живых, дышащих людей. Ты разорвал им сердца и сосуды своей магией, глядя им в глаза. И ты спал после этого спокойно. Хватит строить из себя пай-мальчика».

Я вспомнил коллектор в Феодосии. Вспомнил ту ночь на трассе в центре Москвы, когда трое наемников упали замертво по мановению моей руки.

Шмыгнув носом и пожав плечами, я отбросил сомнения. Это просто кость у мертвого человека. Кто-кто, а уж он меня точно не осудит.

Я упер конец рукоятки молотка точно в проекцию большого рога подъязычной кости справа. Левой рукой зафиксировал гортань, чтобы она не смещалась.

Нужно резкое сильное нажатие. Имитация давления большого пальца душителя.

Я навалился весом тела на рукоять.

КРРРРАК.

Звук получился сухим, глухим, но по коже от него пошли мурашки. Кость лопнула, подавшись под давлением металла. Я почувствовал, как хрустнуло под рукой, как ткани провалились внутрь.

Александр Борисович от этого звука, кажется, подскочил на месте. Он как раз закончил с эпидермисом и с остервенением натирал кожу шеи грубой изнанкой ремня, создавая «странгуляционную борозду», но при звуке ломающейся кости замер, вытаращив глаза.

— Честно говоря… звучит жутко, — прошептал он.

— Зато убедительно, — ответил я ровно, убирая инструмент. — Теперь левый рог. Для симметрии. Или оставим один? При удушении одной рукой часто ломается только с одной стороны.

— Давайте один, — поспешно согласился Крылов. — Так натуральнее. Типа, давили сбоку.

Я кивнул, откладывая молоток.

— Как у вас с бороздой?

— Почти готово. Кожа подсохла, эпидермис содран. Выглядит как пергаментное пятно. Если еще йодом слегка подкрасить для цвета… но йода нет.

— Давайте посмотрим, — предложил я и быстро обошел вокруг, осмотрев полки. — Ага! Вот оно!

Схватив баночку с йодом, я вернулся к Крылову и протянул ему.

— Отлично, — сказал он и схватив ее, выдернул кусок ваты, присев на корточки у трупа. Кажется, его тоже отпустило, и он тоже «вошел в процесс».

Когда со странгуляционной бороздой и сломанной подъязычной костью было покончено, мы приступили к следующему этапу нашего «творчества».

— Теперь руки, — скомандовал я.

Крылов поднял кисть покойного. Мы начали кропотливую работу. Пинцетом я заталкивал кусочки кожи под ногтевые пластины мертвеца.

Мы добавили немного «бытовой» грязи, создавая картину отчаянной борьбы за жизнь. Словно он царапал руки убийцы, сдирая кожу и грязь.

И, наконец, финал. Поза.

Трупное окоченение уже «схватилось» намертво. Мышцы были твердыми, как камень. Руки покойного лежали вдоль тела, слегка согнутые в локтях.

— Нужно согнуть пальцы, — сказал я, вытирая пот со лба. В секционной становилось жарко. — В «когтистую лапу». Как будто он пытался оттянуть удавку или схватить нападавшего.

Мы вдвоем навалились на правую руку.

— Раз, два… взяли! — скомандовал я.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы преодолеть сопротивление мертвых мышц. Суставы хрустели, сухожилия натягивались, как струны. Это было похоже на борьбу с манекеном, набитым бетоном.

Мы сгибали пальцы насильно, фиксируя их в скрюченном, напряженном положении.

— Теперь левую!

Через пять минут борьбы с физиологией мы отступили.

Результат был пугающим.

На столе лежал человек, принявший мучительную смерть. Его лицо было багрово-синюшным, на шее змеилась бурая, вдавленная полоса, руки были скрючены в последнем жесте отчаяния, а под ногтями чернела грязь и кожа «убийцы».