— Умер тихо, — предположил Крылов, вытирая пот со лба рукавом халата. — Упал и умер. Или лег и умер. Видите? Никаких ссадин на локтях или коленях, значит, падения с высоты роста не было, либо он упал на что-то мягкое. Диван, кровать.

— Или его переодели, — добавил я скептически. — Но условия задачи говорят, что мы работаем с тем, что есть.

Я обошел стол, вставая с правой стороны.

— Ладно, давайте не будем гадать. У нас есть подсказка.

Моя рука скользнула в карман серых штанов. Ткань была грубой, дешевой синтетикой. Пальцы нащупали сложенный вчетверо листок бумаги.

Я извлек его на свет ламп. Обычный тетрадный лист в клетку.

— Ну-ка… — Александр Борисович, снедаемый любопытством, подошел ближе, заглядывая в листок бумаги. — Что там, Виктор Андреевич?

Я развернул записку. Почерк был аккуратным, печатным, явно чтобы избежать разночтений.

— Читайте, — я протянул листок так, чтобы он тоже мог видеть.

'Истинная причина смерти: Острая коронарная недостаточность. Трансмуральный инфаркт миокарда задней стенки левого желудочка.

Сопутствующие: Атеросклероз коронарных артерий 3-й степени, гипертоническая болезнь'.

— Инфаркт, выходит… — озадачился Александр Борисович, перечитывая строки и шевеля губами. — Классика жанра для такой комплекции и возраста. Сердце не выдержало, мотор заглох. Моментальная или очень быстрая смерть.

Он поднял на меня растерянный взгляд поверх очков.

— И что теперь? Это же естественная смерть, Виктор Андреевич. Самая что ни на есть натуральная. Тут ни прибавить, ни убавить. Сердце остановилось, кровь перестала качаться, наступила гипоксия, отсюда и синюшность лица…

Он замолчал, обдумывая ситуацию, и начал нервно теребить пуговицу на халате.

— Что думаете, коллега? Чем можно замаскировать такой диагноз? — спросил он. — Как мы из инфаркта сделаем убийство? Или несчастный случай? Вскрытие-то все покажет!

Я смотрел на посиневшее лицо мертвеца и думал.

Действительно, вскрытие покажет инфаркт. Зона некроза в сердечной мышце будет видна макроскопически, особенно если инфаркт трансмуральный. Опытный эксперт, разрезав сердце, сразу увидит дряблый участок, кровоизлияния, возможно, даже разрыв, если он был. Атеросклеротические бляшки в артериях тоже никуда не денутся — они там как камни.

Скрыть это невозможно. Мы не можем залезть внутрь тела без разреза и «починить» сердце.

Но задача не стояла «скрыть» инфаркт. Задача стояла «ввести в заблуждение». Заставить следующую группу пойти по ложному следу. Заставить их поверить, что инфаркт — это не причина, а, возможно, следствие. Или вообще случайная находка. Или что смерть наступила раньше, чем сердце остановилось окончательно.

Я посмотрел на лицо покойного.

Темно-фиолетовый, почти черный цвет лица. Набухшие вены на шее. Точечные кровоизлияния в конъюнктиву глаз.

— Посмотрите на лицо, Александр Борисович, — сказал я медленно, указывая пальцем в перчатке на цианоз. — Что вам это напоминает, кроме сердечной недостаточности?

Крылов прищурился, наклонившись ниже.

— Ну… застой крови в системе верхней полой вены… — начал он неуверенно. — Такое бывает при тромбоэмболии легочной артерии. При эпилептическом припадке…

— А если подумать о насильственной смерти? — подсказал я.

Глаза напарника расширились.

— Механическая асфиксия? — выдохнул он. — Удушение?

— Именно, — кивнул я. — Признаки очень схожи. Резкий цианоз лица, одутловатость, кровоизлияния в склеры — все это классическая картина при сдавливании органов шеи. При удавлении петлей или руками. При инфаркте, особенно обширном, тоже развивается острая левожелудочковая недостаточность, отек легких, кровь застаивается в малом круге и в системе верхней полой вены. Внешне — картина почти один в один.

Я обошел стол, вставая у изголовья.

— Нам нужно сыграть на этом, — продолжил я, чувствуя, что, кажется, мы нащупали нужное направление для развития темы. — У нас есть идеальный фон — синее лицо. Если мы добавим к этому фону несколько специфических штрихов… пару деталей, которые кричат о насилии… то любой эксперт, увидев это, сначала подумает об убийстве. И только потом полезет смотреть сердце.

— Вы хотите… — Крылов побледнел еще сильнее. — Вы хотите имитировать удушение?

— Да. Странгуляцию.

Александр Борисович судорожно огляделся по сторонам, словно ища подсказку в кафельных стенах.

— Но как? У нас нет ни веревки, ни… — он осекся, его взгляд упал на шкафы с инструментами. — Нам же сказали использовать подручные средства.

— Верно, — подтвердил я. — Но просто нарисовать полосу на шее недостаточно. Это будет выглядеть как детский рисунок. Нам нужно создать странгуляционную борозду. Посмертную, но выглядящую как прижизненная. Или, по крайней мере, достаточно убедительную, чтобы они потратили драгоценное время на ее изучение и описание.

Я посмотрел на руки покойного.

— И еще нам нужно инсценировать борьбу. Инфарктник умирает, хватаясь за сердце. Задушенный умирает, хватаясь за горло или за руки убийцы. Нам нужно изменить положение тела, создать видимость сопротивления.

— Грязь под ногти? — встрепенулся Крылов, вспомнив условия задачи.

— Обязательно. Эпидермис под ногти. Словно он царапал нападавшего.

— Но где мы возьмем эпидермис? — тупо спросил он. — С себя срезать?

Я усмехнулся, хотя под маской улыбка вышла кривой.

— Зачем с себя? У нас целый труп. Кожа на пятках достаточно грубая, если наскоблить скальпелем — сойдет за чужую при беглом осмотре.

Александр Борисович посмотрел на меня с благоговейным ужасом, смешанным с восхищением.

— Вы страшный человек, Виктор Андреевич.

— Я просто внимательно читал учебники, — отмахнулся я. — А теперь давайте думать, чем сделать борозду. Она должна быть пергаментной плотности, буроватого цвета, вдавленной.

Я оглядел секционную. Взгляд зацепился за провода от монитора, за ремни, которыми можно фиксировать тело, за край металлического стола.

— Ремень… — пробормотал я. — Если взять брючный ремень…

Я посмотрел на живот покойного. Ремень был. Дешевый, из кожзама, с металлической пряжкой.

— Снимайте ремень, коллега, — скомандовал я. — И давайте искать что-нибудь жесткое, чем можно натереть кожу, чтобы вызвать посмертное осаднение и высыхание. Нам нужно сымитировать, что его задушили, а потом, возможно, повесили. Или просто удавили.

Крылов дрожащими руками потянулся к пряжке на животе мертвеца.

— А как же… как же кровоизлияния в мягкие ткани шеи? — спросил он, возясь с застежкой. — При настоящем удушении они должны быть. А у нас их не будет. Разрез покажет, что под кожей чисто.

— Верно, — согласился я. — Это будет наш прокол. Но наша цель — запутать. Если они увидят борозду, они обязаны будут её описать, сфотографировать, взять кусочки кожи на гистологию. Они потратят время. Они начнут сомневаться. А если мы еще и сломаем ему подъязычную кость…

В секционной повисла тишина. Хруст сломанной кости прозвучал в моем воображении слишком отчетливо.

— Сломать кость? — прошептал Крылов.

— Посмертные переломы отличаются от прижизненных отсутствием кровоизлияний, — сказал я жестко. — Но на рентгене, если они решат его сделать, перелом будет виден. И это станет железобетонным аргументом в пользу убийства. Пока они не вскроют шею.

Я подошел к шкафам и начал открывать ящики один за другим, ища что-то подходящее для нашей «художественной работы».

— Время идет, Александр Борисович. У нас меньше часа, чтобы превратить сердечный приступ в криминальную драму.

Я огляделся по сторонам, оценивая скудный арсенал, предоставленный нам организаторами. Шкафы ломились от стандартных хирургических инструментов: скальпели, зажимы, пинцеты. Все это годилось для тонкой работы, для вскрытия, но никак не для грубой имитации насилия. Нам нужно было что-то тупое, твердое и, желательно, цилиндрической формы, чтобы сымитировать давление пальцев или рукоятки чего-то тяжелого при переломе хрупкой кости.