Мастер посмотрел на него с удивлением, которое даже не пришлось играть. Эта отстраненность Громова поражала. Нормальный человек, тем более врач, должен был возмутиться, испугаться или хотя бы осудить насилие. Но Виктор рассуждал слишком отстраненно.

«Ему плевать, — понял Мастер. — Ему совершенно безразличны эти моральные терзания. Он видит цель и идет к ней. Если кто-то попытается напасть на него — он просто сломает ему хребет и пойдет дальше».

Эта черта характера Громова была Мастеру понятна и даже в чем-то симпатична. Он сам был таким. Выживает сильнейший. Но то, что Громов обрел эту «сталь» Мастеру не нравилось.

— Спасибо на добром слове, Виктор Андреевич, — сказал он вслух, изображая благодарность за комплимент его способностям. — Возможно, вы правы. Нужно просто делать свое дело.

— Думаю, так и есть.

Они нашли свободную скамейку в тени раскидистого клена и сели.

Оставшийся час прошел в обсуждении профессиональных тем. Мастер, чтобы не ударить в грязь лицом, нырнул в память своего донора как в библиотечный архив.

Он вытягивал оттуда все, что Александр Борисович накопил за годы унылой, но добросовестной службы в морге. Термины, диагнозы, случаи из практики. Мастер ловко жонглировал понятиями «асфиксия», «жировая эмболия», «странгуляционная борозда», мимикрируя под опытного, хоть и скучного специалиста.

Он видел, как Громов слушает его. Внимательно, иногда кивая, иногда задавая уточняющие вопросы. Виктор проверял его. Прощупывал уровень компетенции.

— А что вы думаете насчет дифференциации прижизненных и посмертных ожогов в условиях сильного обугливания? — спросил Громов.

Мастер на секунду задумался, выуживая нужный файл.

— Ну тут классика, — ответил он уверенно, поправляя очки. — Проба на карбоксигемоглобин в глубоких венах, конечно. Плюс гистология — отек, полнокровие, лейкоцитарная инфильтрация на границе. Если этого нет — жгли уже труп.

Громов удовлетворенно кивнул.

— Согласен. Многие забывают про гистологию, полагаясь только на «позу боксера», а она может возникнуть и посмертно от температурного сокращения мышц.

— Именно! — подхватил Мастер. — Именно так!

Они говорили на одном языке. Языке смерти и науки. И в этом диалоге Мастер почти забыл о своей ненависти, увлекшись игрой. Он был идеальным Александром Борисовичем. Никто, даже этот «видящий», не мог заподозрить подвоха.

Виктор бросил взгляд на хронометр на запястье.

— Что ж, — сказал он, поднимаясь со скамьи. — Время вышло. Кажется, нам пора.

Мастер тоже встал, одергивая пиджак.

— Да, пора, — эхом отозвался он. — Надеюсь, мы не опоздаем.

— Не опоздаем, — усмехнулся Громов. — Идемте, коллега.

Они направились обратно к корпусу. Мастер шел на полшага позади, глядя в спину графу и думая о той черной неестественной тени.

Мы вернулись в холл главного корпуса ровно к назначенному времени.

В просторном помещении, где еще утром бурлила толпа, теперь царила деловая атмосфера. Нас встречали пятеро. Трое мужчин и две женщины в строгих темно-синих костюмах с эмблемами Оргкомитета Олимпиады на лацканах. Они стояли шеренгой, сцепив руки за спиной, и напоминали скорее конвоиров, чем кураторов научного мероприятия с непроницаемыми лицами и суровыми взглядами.

Один из мужчин, высокий, с армейской выправкой и папкой в руках, сделал шаг вперед.

— Разбиться по группам согласно спискам на экране, — скомандовал он голосом, не терпящим возражений. — Каждая группа следует за своим куратором. Вопросы задавать только по существу и только после прибытия на место.

Нас с Александром Борисовичем определили в третью группу. Нашим сопровождающим оказался коренастый мужчина, который молча кивнул нам, указывая на правый коридор. Вместе с нами в эту группу попали еще четыре пары участников.

Мы двинулись следом за ним. Коридоры комплекса, обычно залитые светом, сейчас казались бесконечными лабиринтами. Мы шли молча, слышен был только стук каблуков и тяжелое сопение моего напарника. Александр Борисович нервничал.

Куратор привел нас в блок «С». Здесь пахло иначе: дезинфицирующими средствами и кварцем.

— Сюда, — куратор открыл дверь в просторную раздевалку. — У вас пять минут. Переодеться в рабочую форму. Личные вещи, телефоны, часы — всё оставить в шкафчиках. Ключи забрать с собой.

В раздевалке стояли ряды металлических шкафов и скамейки. На полках уже лежали комплекты одноразовой одежды: хирургические костюмы бледно-зеленого цвета, шапочки, маски и бахилы.

Я быстро скинул пиджак и рубашку, аккуратно повесив их на плечики. Александр Борисович возился рядом, путаясь в рукавах и бормоча извинения, когда случайно задел меня локтем.

— Простите, Виктор Андреевич… Руки трясутся, — прошептал он, натягивая штаны. — Как перед первым вскрытием в институте, честное слово.

— Соберитесь, коллега, — тихо ответил я, завязывая тесемки на штанах.

Куратор ждал нас в коридоре. Он сверился со списком и начал вызывать пары.

— Первая пара — на выход. Вторая — приготовиться.

Люди уходили за тяжелые двери боксов, и больше мы их не видели. Напряжение росло. Что там происходит? Почему такая секретность?

— Громов, Крылов, — наконец произнес куратор, даже не глядя на нас. — За мной.

Мы вышли из строя. Александр Борисович судорожно вздохнул, поправляя маску, которая сползала с его потного носа.

Нас провели дальше по коридору, мимо закрытых дверей с номерами. Куратор остановился у двери под номером 305. Он приложил электронную карту к замку, тот пискнул и щелкнул.

— Внутрь, — скомандовал он.

Мы вошли.

Это была стандартная секционная. Кафельные стены, мощные бестеневые лампы под потолком, шкафы с инструментами вдоль стен. В центре комнаты стоял секционный стол из нержавеющей стали.

На столе лежало тело.

Оно было полностью накрыто плотным белым полотнищем, скрывающим контуры и детали. Видны были только очертания головы и ног. Рядом со столом, на металлическом столике, лежала тонкая папка.

Над секционным столом на кронштейне висел небольшой плоский экран. Сейчас он был темным.

Куратор остался в дверях.

— Ничего не трогайте, — произнес он сухо, глядя на нас поверх планшета. — К телу не подходить, инструменты не брать. Ожидайте, когда зажжется экран. Инструкции получите дистанционно.

С этими словами он развернулся, вышел и плотно закрыл за собой дверь. Замок снова щелкнул, отрезая нас от внешнего мира.

Мы остались одни. Гудение вентиляции и едва слышное жужжание ламп нарушали покой и давило на мозги.

Александр Борисович нервно огляделся, переминаясь с ноги на ногу.

— И что теперь? — спросил он, и его голос прозвучал глухо из-под маски. — Просто стоять?

— Ждать, — ответил я, скрестив руки на груди и прислонившись бедром к свободному столу с инструментами. — Нам сказали ждать, значит, ждем.

Минуты тянулись. Я смотрел на укрытое тело, пытаясь угадать по очертаниям пол и комплекцию. Крупный, скорее всего мужчина. Лежит неподвижно, что логично для трупа. Глупая шутка, но я от нее хмыкнул.

Александр Борисович не находил себе места. Он прошелся по комнате, поправил шапочку, переминаясь с ноги на ногу и заламывая пальцы на руках.

— Пятнадцать минут уже стоим, — пробормотал он, глядя на настенные часы. — Это тоже тест? Проверка на терпение? Или они про нас забыли?

— Вряд ли про нас забыли, — спокойно возразил я. — Скорее всего дают время успокоиться и привыкнуть к обстановке. Или, напротив, нагнетают.

В этот момент, словно подтверждая мои слова, экран над столом мигнул и ожил.

По изображению пробежала рябь, затем картинка стабилизировалась. На нас смотрел генерал.

Он сидел за столом в своем кабинете, сцепив руки в замок перед собой. Взгляд его был направлен прямо в камеру, создавая иллюзию, что он видит нас здесь и сейчас. Хотя, учитывая уровень организации, это могла быть и запись.