Ага. Меня выкидывают.

Ни один из принцев не сделает выбор. Ни один не рискнёт пойти против твоего слова. Формально я остаюсь участницей отбора, по факту — временным недоразумением. Не будущей женой. Не фигурой на доске. Просто женщиной, которая после весны тихо, без скандалов и титулов, покинет дворец.

Я мгновенно раскладываю это в голове, как схему.

Весна — конец отбора.

Нет выбора — нет статуса.

Нет статуса — нет защиты.

А значит, никаких браков, никаких корон и никаких шансов задержаться здесь дольше положенного срока.

Я медленно выдыхаю и чувствую, как внутри вместо паники собирается что‑то холодное и упругое. Нет, милый. Фиг там плавал. Ты исходишь из предположения, что я буду ждать, пока меня выберут.

А я никогда не играю в игры, где мне отводят роль мебели.

Если никто не собирается делать выбор — значит, выбор сделаю я.

И поверь, тебе это очень не понравится.

— Ещё что‑нибудь? — уточняю я, прищурившись. — Я записываю.

Ему буквально сносит крышу.

— Ты ещё смеешь пререкаться со мной?!

— Да не кричите вы так, — морщусь. — Тут нет глухих.

Он хватает меня за шею.

Не просто хватает — пальцы смыкаются мгновенно, уверенно, так, будто он делал это не раз и прекрасно знает, куда давить.

Мир сужается до одного ощущения — сдавленного горла. Воздух в груди обрывается, как плохо завязанный узел. Я машинально хватаюсь за его запястье, ногти впиваются в кожу, но это выглядит жалко даже для меня самой.

Жёстко.

Он наступает, оттесняя меня назад, и я не успеваю даже возмутиться — затылок с глухим стуком ударяется о холодную стену. Камень впивается в кожу, ледяной, равнодушный, как весь этот дворец. Перед глазами на мгновение вспыхивают белые искры, и в голове мелькает крайне неуместная мысль: вот так, наверное, и выглядят последние секунды у людей, которые слишком много говорили.

Больно. Очень.

Но даже сейчас, в этом крайне неподходящем для юмора положении, где‑то на краю сознания я отмечаю: руки у него сильные.

Отлично. Просто идеально. Доболталась.

— Думаешь, я шучу с тобой?

— Как такое можно подумать? — сиплю, цепляясь за его запястье. — Вы ж меня сейчас задушить решили. Какие тут шутки.

— Довольно!

— Абсолютно согласна!

Кричу ему прямо в лицо, не стесняясь того, что могу попасть слюной.

— Хватит показывать всем, что вы альфа‑самец! И так понятно! Да, вы сильнее меня, спорить не буду, но это не значит, что вы будете мне угрожать!

Я толкаю его со всей силы.

Толкаю, как толкают в драке за выживание — плечом, ладонями, всем телом, вкладывая туда страх, злость и накопившееся за сегодняшний день отчаяние. В этот толчок уходит всё: темница, крыса, холодный пол, его крик, его пальцы на моей шее.

Он явно не ожидал этого.

Его тело отзывается с запозданием, будто мозг на долю секунды зависает, не веря происходящему. Принц. Сын Белой Крови. И его — толкают.

Он отшатывается на шаг.

Всего один.

Но для меня этот шаг — как маленькая победа. Я выпрямляюсь, чувствуя, как в груди вновь появляется дыхание.

Удивление. Настоящее. Живое. Промелькнувшее в его глазах быстрее, чем я успеваю моргнуть. Такое выражение бывает у людей, которых впервые в жизни увидили змею.

А потом — ярость.

Она накрывает его мгновенно, как волна, стирая всё человеческое. Челюсть сжимается, ноздри расширяются, пальцы дёргаются, будто он всерьёз раздумывает, стоит ли снова схватить меня… или придумать что‑нибудь похуже.

И в это самое мгновение я понимаю две вещи одновременно.

Первое: я только что переступила черту, за которой меня уже нельзя просто выставить за двери.

Второе: следует просто сбежать.

Да и, если честно, совсем не хочется стать чей-то жертвой. Не будем показывать пальцем.

— Прошу меня простить.

Лёгкий поклон.

Резкий.

Почти издевательский.

Так кланяются не из уважения — так кланяются, когда мысленно ставят галочку: «да, вот тут я тебе ещё припомню». Спина прямая, подбородок чуть опущен, губы едва трогает тень улыбки. Я чувствую, как дрожат колени, но не позволяю этому отразиться ни в одном движении. Если уж уходить — то красиво.

И я бегу.

Не изящно, не по-дворцовому, не как будущая королева. Я бегу, как бегут люди, которые очень чётко понимают: сейчас — или никогда. Платье путается в ногах, подол цепляется за камень, дыхание сбивается, но останавливаться нельзя. Ни на секунду.

К дверям.

В голове бьётся одна-единственная мысль, предельно лаконичная и очень искренняя: откройтесь, ну пожалуйста, я больше не буду . Ладони ложатся на холодное дерево, пальцы скользят, оставляя влажные следы.

Толкаю.

Сначала осторожно. Потом сильнее. Потом уже без всякой надежды на благородство механизмов.

Не открываются.

Конечно.

Проклятье.

Очень ёмкое слово. В него идеально помещается и темница, и отбор, и белые волосы, и моя гениальная идея издеваться над принцами.

Кстати, эта зверюга сопит у меня за спиной.

Я чувствую его присутствие кожей — жар, давление, ярость, которая будто тянется ко мне руками. Воздух за спиной становится плотным, опасным. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: он там. Слишком близко. Намного ближе, чем мне хотелось бы.

И я очень, очень не хочу проверять, что будет, если он сделает ещё один шаг.

— Стража! Двери! — рычит принц.

Двери распахиваются.

Я пулей вылетаю в коридор.

Там — бледная Лианна, глаза расширены от ужаса.

— Бежим, пока не догнали, — выдыхаю я.

И мы бежим.