— Я не была уверена, что тебе понадобится, но канцелярские штуки все любят, правда? — Джейни улыбается и похлопывает один из блокнотов.

Я понимаю, что каждый из них — новенький Moleskine, и с трудом сдерживаю радостный писк. Это так далеко от штамповки текстов для страховой компании Super Pets.

— Ванная здесь. Клэр будет приходить убираться каждый день, так что ни о чем беспокоиться не нужно. Но если ты будешь в разгаре работы и не захочешь, чтобы тебя отвлекали, просто напиши мне в WhatsApp, и я договорюсь, чтобы она пришла в другое время.

Я понимаю, что стою с открытым ртом. Полки в ванной заставлены теми самыми толстыми, пушистыми белыми полотенцами, какие обычно видишь в журналах, а туалетные принадлежности — в коричневых стеклянных бутылках с рукописными этикетками на крафтовой бумаге.

— Все в порядке? — Джейни смотрит на меня с беспокойством.

Я киваю.

— Потрясающе. Прости. Я просто… я знала, что здесь будет шикарно, но не представляла, насколько.

Она смеется.

— Если уж мы пускаемся во все тяжкие, то делаем это со стилем.

Я вспоминаю яростное лицо Рори. Думаю, если бы он знал, что приеду именно я, он бы скорее спустил эту лодку на дно озера, предварительно просверлив в ней несколько дыр.

— Это невероятно.

— Хотя тебе вовсе не обязательно писать здесь. Есть библиотека и зимний сад — эту часть дома я тебе еще не показывала. Или можешь поплавать, а потом писать у бассейна.

Все это начинает напоминать какой-то роскошный ретрит, а не работу. Не могу поверить, что мне за это еще и платят. Единственное, что портит картину, — сто девяносто один сантиметр, до неприличия хорош собой и… ах да, та самая мелочь: он предпочел бы, чтобы я была где угодно, только не здесь.

Здесь даже есть небольшой приветственный набор, как в дорогом отеле: код доступа к Wi-Fi и контактные номера Джейни, уборщиц, садовника и егеря — на случай, если у меня вдруг случится экстренная ситуация с садом или дикой природой, полагаю.

— Я дам тебе время обжиться. В холодильнике есть напитки и кое-что перекусить, но если захочешь сэндвич или что-нибудь еще до ужина, спускайся на кухню и бери сама. А ужин в восемь, в столовой.

Когда Джейни уходит, я поступаю так, как поступил бы любой уважающий себя взрослый человек: скидываю дурацкие ботинки и плюхаюсь на кровать с балдахином звездочкой.

Анна: Как там у тебя дела?

Анна: Есть новости?

Анна: Тебя по дороге не похитили?

Я пролистываю вереницу сообщений от Анны и набираю ответ.

Я: Все просто ужасно.

Я: Понятия не имею, как я это переживу.

Я как раз фотографирую вид с кровати, когда в ответ прилетает ее слегка злорадное сообщение.

Анна: Ой, бедняжка. Ну, это риск работы, если берешь ее вслепую.

Я смотрю на три танцующие точки на экране, пока она сочиняет ответ на фото бледно-серых штор, роскошными складками ниспадающих с огромных белых окон с видом на Лох-Морвен. Кадр, который говорит сам за себя. Это место до безумия роскошное, и впервые в жизни мне невероятно повезло.

Я люблю Анну, но она до ужаса конкурентная — думаю, это издержки профессии. Я почти слышу, как она скрипит зубами.

Я: О… очень мило.

Анна: Не забудь про аренду в следующий понедельник

Добавляет она через секунду-другую. В этом есть что-то холодное. Ни поцелуя, ни смайлика. Просто сухое напоминание.

Я поднимаюсь и подхожу к окну, глядя, как свет играет на воде озера внизу. Вдалеке виден каменный лодочный сарай, а за ним — маленькая деревянная гребная лодка с одинокой фигурой у весел. Все это кажется бесконечно далеким от всего привычного.

Я начинаю разбирать вещи, раскладывая свои мелочи на туалетном столике, где они выглядят маленькими и слегка дешевыми на фоне отполированного дерева. На самом дне сумки я нахожу свой счастливый экземпляр «Гордости и предубеждения» — потрепанный, выцветший, с мягкими от времени уголками. Я выиграла его в школьном конкурсе сочинений, когда мне было двенадцать; это был мой входной билет в мир Джейн Остин.

И теперь я каким-то образом оказалась в собственной версии Пемберли.

Я листаю страницы, и между ними выскальзывает засушенная календула, мягко падая мне на колени. Я поднимаю цветок, вспоминая день, когда бабушка Роуз подарила его мне на крыльце нашего маленького дома недалеко от Эдинбурга. Она не была садовницей, но ярко-желтые ноготки пробивались сквозь сорняки и камни у калитки, и она протянула мне один, сказав, что они символизируют стойкость.

— И она тебе понадобится, — мрачно добавила она.

Через год ее не стало, университет был позади, и я осталась одна на всем свете. Тогда я уехала из Шотландии, отправившись в Лондон, потому что думала, будто именно там происходит вся жизнь. Оказалось, что да — просто не всегда со мной.

Странно, но как только я вышла из самолета в Инвернессе, сердце вдруг почувствовало себя дома — совершенно необъяснимо. Может, Шотландия и правда у меня в крови.

Я заканчиваю разбирать вещи, ложусь и закрываю глаза, собираясь вздремнуть минут пять.

Просыпаюсь через час, наливаю стакан воды из холодильника и захожу в ванную, чтобы посмотреть на свое отражение. Боже мой, я выгляжу просто ужасно. Не могу поверить, что я так ужасно выгляжу в доме самого горячего мужчины, которого я когда-либо встречала, который к тому же чертовски богатый герцог-миллиардер и живет в замке. А на мне этот кошмарный серый костюм, из-за которого я похожа на стюардессу какой-то совсем убогой авиакомпании, волосы зализаны назад, и в итоге я выгляжу как огромная вспотевшая луна с ореолом рыжего пуха. Мне нужно придумать, что надеть к ужину. А потом — что носить следующие три месяца. Я должна выглядеть одновременно непринужденно стильной, писательской и при этом так, будто мне совершенно плевать, что он обо мне думает.

Я раздеваюсь, швыряю этот уродливый наряд на стул у ванны на львиных лапах и распускаю волосы, встряхивая их. В углу — огромная душевая кабина, с тропическим душем и дополнительной ручной лейкой. Самой подходящей, чтобы справляться с фрустрацией, которая накапливается, когда приезжаешь на работу и обнаруживаешь, что мужчина, о котором ты изо всех сил старалась не думать последние три месяца, — твой новый начальник, он, кажется, ненавидит тебя с первого взгляда, а тело об этом почему-то не в курсе. В этот момент между ног вспыхивает резкий укол желания, и я сжимаю бедра, будто могу как-то его удержать.

Я включаю душ, даю воде немного стечь и ступаю на бледно-серую плитку, чувствуя, как струи пропитывают волосы и бегут по телу. Гель для душа густой, роскошный. Я втираю его в кожу, смывая металлический запах аэропортов, кресел самолета и пота в неудачно выбранной одежде. Медленно и осознанно массирую кожу головы шампунем, пока пар с ароматами розмарина и лаванды заполняет ванную, затуманивая зеркало напротив, так что мое тело превращается в размытый силуэт. Вода стекает по плечам тонкими струйками, и я пытаюсь не думать о Рори.

Это невозможно. Он самодовольный, пренебрежительный помешанный на контроле тип, который ждет, что все будут подпрыгивать, стоит ему щелкнуть пальцами. Не думай о его пальцах, Эди. Не думай о том, как они медленно и неотвратимо входили в тебя, как перехватывало дыхание, когда его язык коснулся самой сердцевины…

Рука будто на автопилоте тянется к ручной лейке, и я включаю ее. Другой рукой я обхватываю грудь, проводя большим пальцем по соску, позволяя струям какое-то мгновение играть на мягких изгибах живота, прежде чем сдаюсь и направляю поток между ног. Я представляю ярость в его глазах, когда сегодня днем вошла в кабинет, и его резкую, отрывистую злость, с которой он говорил, и одновременно вижу его обнаженным, с тяжелым членом в руке, и эти же глаза смотрят прямо на меня. Жар собирается внизу живота, ноги дрожат, и я сильно сжимаю сосок.

О боже.

Я почти сразу кончаю, без всякого сдерживания, выгибаясь к прохладной кафельной стене.