Мои пальцы вцепляются в плотную шерсть его свитера, я тяну его к себе, прежде чем успеваю остановиться. Я чувствую жар его тела, прижатого к моей испачканной грязью, влажной толстовке, и позволяю себе один-единственный удар сердца — мысль о том, что, возможно, этот хаос еще можно спасти.

А потом я отстраняюсь.

— Я вообще-то говорила, — бросаю я, задыхаясь.

Его губы дергаются в той самой соблазнительной полуулыбке, перед которой я обычно не могу устоять. Но не сейчас.

Он берет меня за руку.

— Пойдем, — говорит он, тянув меня к коттеджу Кейт. — Заберем твои вещи.

Я резко останавливаюсь на мягкой вересковой тропе.

— Я с тобой не поеду.

Он хмурится.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не возвращаюсь. Я не вернусь, чтобы быть тайной или чем-то, о чем ты пожалеешь утром. — В голове эхом звучит язвительный комментарий Фенеллы. — Я знаю, ты привык, что люди строятся по щелчку пальцев, но со мной так не будет.

Я делаю шаг назад, тяжело дыша.

— Эди, — говорит он, но я качаю головой.

— Я серьезно, Рори. Можешь садиться в свой вертолет и лететь обратно в замок. А у меня — своя история. И я собираюсь ее написать.

Гостевая комната у Кейт крошечная: односпальная кровать проваливается посередине, в углу — стопка коробок. Но на следующее утро сквозь шторы льется солнце, и я просыпаюсь, запутавшись в одеяле с запахом незнакомого кондиционера для белья. Полчаса я просто лежу, слушая птичье пение и редкое шарканье лап, когда Берт или Эрни, а то и оба сразу, с глухим плюхом и вздохом валятся у двери.

Здесь нет замковых колоколов, нет подносов с завтраком из поместья. Нет роскошной ванной с органической косметикой и пушистыми белыми полотенцами. Нет исчерканных страниц дневников, которые сверлят меня взглядом с библиотечного стола.

Есть только свет, тишина и странное чувство покоя, которого я совсем не ожидала.

Позже на неделе заезжает Джейни, якобы забрать семенной картофель из сарая Кейт.

— Я принесла песочное печенье, — говорит она, поднимая жестяную коробку, будто подношение. — Это не взятка, честно.

Мы сидим в саду, грея ладони о кружки с чаем и старательно избегая встречаться взглядами. В конце концов она тянется через выцветший деревянный стол и мягко накрывает мою руку своей.

— Я просто хотела, чтобы ты знала: я скучаю. Без тебя там все не так. Ты была лучшим, что случилось с Лох-Морвен за очень долгое время.

Я моргаю, глядя в чай, киваю, прикусываю губу и делаю вдох, чтобы собраться, прежде чем поднять взгляд.

— Спасибо.

Она не настаивает. Сжимает мою руку, с теплой улыбкой рассказывает о попытках Грегора соорудить коптильню из старой металлической бочки, а потом уходит к машине с мешком картошки и тихой улыбкой.

— Не пропадай, — говорит она, высунувшись из окна.

Я улыбаюсь и машу ей, пока она с хрустом уезжает по дороге. Мы обе знаем, что пути назад нет, но приятно, что она делает вид, будто он есть. Хотя бы на мгновение.

Я не отвечаю на сообщения Анны, когда мы находим мой телефон, заляпанный грязью, но удивительным образом почти не пострадавший после пары ночей на природе, лежащий у тропы возле реки, рядом с зарослями черемши. Понятия не имею, как не заметила, что он выпал из кармана, но, наверное, иногда вещи происходят не просто так.

Несколько недель спустя

— Четыре флэт-уайта, один на овсяном молоке, три булочки с кардамоном и два малиновых скона, — перекрикивает гул толпы Мораг.

Летние туристы наводнили деревню, и ноги у меня просто отваливаются.

Я на ногах с шести утра, а часы над дверью кухни показывают почти четыре. Волосы выбились из хвоста, фартук спереди весь в кофейных пятнах, и я почти уверена, что у меня мука в бровях.

— Сейчас будет, — говорю я с улыбкой, несмотря на то что кувшин с овсяным молоком снова пуст, и только я помню, что его нужно доливать. Каждый раз думаю о Грегоре и о его ядовитом презрении к вегетарианцам вообще и к любителям овсяного молока в частности, и это меня смешит.

Вваливается группа туристов, принося с собой запах дождя и хвои. На одном из них футболка с логотипом поместья Лох-Морвен из проекта Джейми, и у меня в груди привычно тянет.

— Не обращайте внимания на толчею, — говорит Мораг одной из туристок, пока та протискивается к угловому столику. — У нас тут местная писательница, слух прошел, что она варит лучший флэт-уайт во всем Хайленде.

Я закатываю глаза и фыркаю, утрамбовывая кофе.

— Три недели назад я не отличила бы капучино от кортадо.

— А теперь посмотри на себя. — Мораг подмигивает. — Как и с твоей книжкой.

— Книжкой? — переспрашивает мужчина у кассы.

Я смеюсь и качаю головой.

— Не слушайте ее.

К шести толпа наконец редеет. Я протираю столы и загружаю посудомойку вместе с Джинни, пока Мораг считает выручку.

— Иди домой, девочка, — говорит она, махнув рукой в сторону двери. — Ты еле на ногах держишься.

— Я в порядке, честно. — Двойная смена хороша тем, что я так выматываюсь, что некогда думать. Плечи ноют, а улыбка будто приклеена.

— Я за тобой наблюдаю, — прищурившись, говорит Мораг. — Работаешь до изнеможения, потом полночи стучишь по клавишам. Так и сгореть недолго.

— Или она станет миллионершей, когда ее книги взлетят в чарты, — с сияющей улыбкой говорит Джинни. Она показывает мне большой палец из-за стойки. — И когда по твоей книге снимут следующих «Бриджертонов», мне достанется главная роль?

— Если такое случится, — уверенно говорю я, — торжественно обещаю, что устрою тебе камео. Что вежливым языком означает — этого никогда не будет.

— Эх, — тянет Джинни, надув губы. — А я бы отлично смотрелась на балу в бальном платье.

Я и правда много работаю. Слова льются сами. Не только правки первой книги, я прошла ее вдоль и поперек, ужимая, оттачивая, заставляя каждую строку звучать, но и главы следующей. Они появляются быстрее, чем я успеваю печатать: идеи приходят, пока я раздаю булочки с кардамоном, и мне приходится убегать в подсобку и наспех делать пометки в блокноте. Сердечную боль героини писать куда легче, когда знаешь, как она ощущается. Но я стараюсь не думать о том, как она ощущается.

— Давай-давай, кыш, — Мораг машет полотенцем, шлепая меня по ноге. — Если придется гнать тебя вверх по лестнице к той квартире, я это сделаю.

Именно Мораг помогла мне с квартирой. Кейт сказала, что я могу оставаться у нее сколько захочу, но мне хотелось встать на ноги.

Технически это студия — красивый способ сказать «одна комната с ванной», крошечная кухня и окно с видом на дом напротив и на мусорные баки за деревенским магазином. Окна дребезжат под дождем, жалюзи толком не опускаются, так что в пять утра меня будит солнечный луч прямо в лицо. Душ работает… пока работает. Зато впервые в жизни у меня есть собственные ключи. Не студенческая квартира, не жилье с мужчиной, не Анны — мои.

Над маленьким шатким столом, который я увидела в объявлении на деревенской доске, висит пробковая доска. Я приколола к ней кусочек ленты от катушки — на удачу, в память о дереве желаний и моем желании.

Я снова пишу. Шарлотта не выходила на связь — лето, а значит, издательский мир замирает. Но я пишу не для нее. Я пишу для себя.

Почти полночь, комнату освещает свет экрана ноутбука и мерцание ванильной свечи на подоконнике. По стеклу стучит дождь, но я так погружена в историю, что почти его не замечаю.

Телефон вибрирует. Это Джейни, нехарактерно поздно для нее.

Только что дочитала главы, которые ты прислала. Это так красиво… я не могла перестать плакать. Ты в порядке? ххх

Я смотрю на ее сообщение, потом — на сцену, которую только что написала. Леди Джорджиана смотрит, как ее возлюбленный уезжает, выбирая долг вместо любви, и боль от этого почти невыносима.