Я иду вниз к озеру, под ногами хрустит гравий. Тилли лает, и я слышу кудахтанье фазана и хлопок крыльев — он ускользает. По ту сторону воды фиолетовые плечи холмов касаются розово-полосатого вечернего неба. По мере того как я иду, плечи сами собой опускаются. Забавно думать, сколько раз до меня мои предки шли по этой же тропе, позволяя красоте поместья, которое мы называем домом, делать свое дело. Это лучше любой терапии, и сейчас она мне как никогда кстати, потому что я влип по-королевски.

Это мне и поделом, что свалил все на Хью, сказав ему, что он сам разберется с наймом и увольнениями, пока я пытаюсь удержать в руках миллион других нитей управления поместьем после смерти отца. Можно сказать, что это было неожиданно, но давайте честно — человек, годами мариновавший себя в виски и никотине, вряд ли собирался прожить до глубокой старости.

И нет, я не тонул в горе. Никто из нас не тонул. Что, полагаю, смертельно уязвило бы самолюбие старого эгоистичного ублюдка. Но что посеешь, то и пожнешь, и со скандалами или без, я ничуть не удивился, когда Финн не появился на похоронах.

Для моего отца все было всего лишь игрой — броском костей, блефом за карточным столом. Персонал, фонд, даже сама земля — просто фигуры на доске его грандиозного спектакля. А теперь мне разгребать тот бардак, который он оставил. Следить за тем, чтобы его безрассудство не ударило по людям, которые на самом деле зависят от этого места.

Самое паршивое — мне не все равно. Я не могу просто позволить всему рассыпаться, как того, по сути, хотел отец.

Финн умыл руки, уехал на остров Бенруар, занялся своей вискикурней и стал зарабатывать независимо от поместья. Джейми же, наоборот, тут как тут — во всей красе. Если бы не его обаяние, я бы уже задушил его голыми руками. Он, может, и ответ Хайлендса Дэниелу Кливера из фильмов про Бриджит Джонс, но с тем, как он занимается восстановлением дикой природы в поместье и работает с местным сообществом, спорить невозможно.

Тебе нужно хоть иногда развлекаться, дорогой, отпускать себя. Долг — не все. Я до сих пор слышу в голове четкий голос Аннабель. Я попробовал это на Манхэттене и вот где мы теперь. У меня девяносто девять проблем, и большая их часть завернута в фигуристую рыжеволосую оболочку, которую я никак не ожидал увидеть снова. Плюс то, что она может откопать, когда начнет копаться в том хаосе, который мой отец называл кабинетом.

Я перелезаю через калитку и иду по обсаженной деревьями тропе, ведущей к лесу.

Первая проблема — ей здесь не место. И это целиком на моей совести, потому что я отвлекся. Если бы я был внимательнее, то присмотрелся бы к тому, кого Аннабель так ненавязчиво рекомендовала. Один взгляд на документы, быстрый поиск в интернете и я бы сложил два и два, пресек все на корню, не доводя до этого. Но я этого не сделал.

Я пытаюсь вспомнить, что говорил Хью по телефону. Кажется, у нее диплом с отличием по английской литературе и истории, а восторженная рекомендация Аннабель решила все. Я даже не могу отрицать, что с мемуарами она справилась отлично — то, что я читал, было остроумным, точным и хорошо написанным. И это говорит человек, который вообще-то не ее целевая аудитория.

Та ночь в Нью-Йорке была ошибкой. Ей не место в моем мире, но на ближайшие несколько месяцев она в нем. Я не могу ей доверять. Но и перестать думать о ней тоже не могу и это почти хуже.

Свет меняется, и передо мной раскидывается озеро, темная вода переливается под ранним вечерним небом. Воздух колкий — напоминание о том, что сезон меняется и мне нужно быть готовым. Это место — под моей защитой. Не только земля, здания или деньги, но и люди, которые здесь работают, которые зависят от Лох-Морвена, от него зависят их семьи и их жизнь. Фонд, поместье, бесчисленные рабочие места, связанные с землями и бизнесами, — у меня нет роскоши ошибаться. Мой долг — исправить все, что было запорото в прошлом.

Кто-то должен взять на себя мантию герцога Киннэрда, даже если…

Даже если родословная не так безупречна, как все считают. Но этот секрет останется похороненным. Обязан. Я качаю головой. Сейчас не время для сомнений.

В ту ночь в Нью-Йорке, за неделю до его смерти, я позволил себе сорваться, позволил себе роскошь притвориться, что я — не это. А теперь она здесь, и я не могу понять, на кого злюсь больше — на себя за то, что потерял бдительность, или за то, как отреагировал, когда сегодня днем она вошла в кабинет моего отца. Я не могу позволить себе отвлекаться, а Эди Джонс — это и есть отвлечение, во всех смыслах.

Я уже около получаса разглядываю фотографии в рамках в коридоре, пытаясь понять, кто здесь жил раньше и кто живет сейчас. Снимки тесно сгрудились в разномастных рамках, будто их развешивали наспех, каждый раз, как проявляли очередную пленку.

Тут и черно-белые портреты суровых мужчин с моржовыми усами, и стройные девушки двадцатых в стиле флэппер — с боа из перьев и сигаретами в длинных изящных мундштуках, и дальше — милые цветные фотографии… ну, полагаю, это Рори и его братья. Эти зеленые глаза я узнаю где угодно, как и спокойное выражение лица, будто бросающее вызов фотографу. Его мать выглядит красивой, но рассеянной: темные волосы собраны в хвост, красно-белая клетчатая рубашка завязана на талии. Одной рукой она опирается на колено самого младшего мальчика, а в другой сжимает стакан — кажется, с виски.

Покойного герцога Киннэрда не спутать ни с кем. Даже на семейных фотографиях в его осанке есть что-то высокомерное, почти царственное, словно он стоит выше всей этой суеты с фотографированием. На одном снимке он держит на руках темноволосого малыша, но поза кажется странно скованной — будто это чужой ребенок, а не его собственный. Возможно, я слишком много додумываю.

И все же на другом фото он в шуточных очках и котелке, так что, может быть, в нем была и другая сторона. Я чувствую, как во мне просыпается исследователь истории: в умении оживлять прошлое и распутывать истории, которые люди оставляют после себя, есть что-то по-настоящему волшебное.

— А вот ты где!

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной Джейни с корзиной под мышкой.

— Прости, я просто смотрела на…

— Галерею негодяев, — фыркает она, перехватывая корзину поудобнее. — Пытаешься составить представление о семье для книги?

— Что-то вроде того.

У меня ощущение, что собирать эту картину придется самой. Рори совершенно не дал понять, что рад моему присутствию. Я до сих пор чувствую, как его взгляд прожигал меня насквозь, и ту высокомерную ярость, которая, казалось, заполнила всю комнату еще до того, как он открыл рот.

— С Рори закончили?

Я поджимаю губы и киваю. Можно и так сказать. Возразить ему — самое не-Эдишное, что я когда-либо делала, а теперь я застряла здесь без возможности выбраться из этой ситуации.

— Тогда пойдем, покажу тебе твои комнаты.

Комнаты? Я послушно трусцой иду за ней, как одна из собак Лох-Морвена, которых здесь, кажется, больше, чем людей.

Мы поднимаемся по широкой лестнице, и я провожу рукой по шелковистому дереву перил, представляя, сколько раз до меня это делали руки куда более благородного происхождения, чем мои. Ступени пологие, устланные толстым ковром. Наверху мы поворачиваем вдоль балкона и идем по другому коридору. Здесь нет чучел звериных голов, зато стены словно служат семейным хранилищем старинного рукоделия: на темно-красных дамасских обоях висят ряды выцветших вышивок в деревянных рамках.

Джейни открывает дверь в комнату, которая больше квартиры Анны. Огромная кровать с балдахином, длинный туалетный столик между двумя высокими окнами. Это похоже на самый роскошный номер отеля, какой только можно вообразить, и…

— А здесь у тебя гостиная, — говорит Джейни, ведя меня через арку в комнату такого же размера.

Под одним из окон стоит тяжелый дубовый письменный стол, уже подготовленный к работе: стопки бумаги, блокноты, корзинка с ручками и карандашами.