— Это новый герцог, Этель, — шепчет она театральным полушепотом. — Я же говорила, что стоило ехать из Инвернесса. В кафе Моррисона такого не увидишь. Он, между прочим, в Tatler был.

Я открываю рот и тут же закрываю его.

Рори подходит прямо к стойке, не сводя с меня глаз. В нем что-то изменилось. Исчезла жесткая сдержанность, ее сменило что-то оголенное, незащищенное.

— Мне нужно с тобой поговорить, — говорит он тихо.

— Я работаю. — Я указываю на фартук, перепачканный мукой.

Он глубоко вдыхает.

— Я пришел извиниться. Не только за тот день, хотя это непростительно, но и за каждый момент с нашей первой встречи, когда я тебе не доверял.

В кафе кто-то отчетливо ахает. Я остро чувствую, что на нас смотрят все, но Рори не отводит от меня глаз.

Спаниели тянут поводки, пытаясь собрать крошки под столами, но он продолжает, не обращая внимания.

— Ты пыталась помочь, а я оттолкнул тебя, Эди. — Он подтягивает Тилли к ноге, снова прочищает горло и проводит рукой по спутанным волосам. — Я всю жизнь охранял секреты, которые того не стоили, и из-за этого оттолкнул единственного человека, который видел меня настоящего. Не титул. Не замок. Меня. Прости.

Собаки скулят, чувствуя напряжение. Рори опускается на одно колено, чтобы их удержать, и, когда поднимает на меня взгляд, в его глазах уязвимость, какой я прежде не видела.

— Я поверил в худшее о тебе, потому что так было проще, чем признать, как много ты для меня значишь. Я боялся. Пустить кого-то внутрь. Оказаться разоблаченным. — Его голос срывается. — Испытать хоть что-то, что сделает меня похожим на моего отца. Но, защищая себя, я стал именно тем, кого боялся, — человеком, который ранит тех, кто о нем заботится.

За стойкой Мораг шумно выдыхает и бормочет себе под нос:

— Давно пора, черт возьми.

Я моргаю. В животе все неприятно переворачивается, и каждая рациональная часть меня кричит: не ведись. Это должна быть какая-то ловушка. Но он выглядит… разбитым. Щетина темнеет на впалых щеках, под красивыми зелеными глазами залегли тени.

— Мне никогда не приходилось умолять, — добавляет Рори с тенью своей привычной сухой иронии. — И, как выяснилось, получается у меня так себе.

— Я бы сказала, что вполне прилично, — доносится голос миссис Хендерсон из-за столика у окна, и по залу прокатывается смешок.

Я скрещиваю руки.

— То есть ты решил явиться с собаками и публичным признанием? Полагаю, рассчитывал, что я тут же растаю?

Он хмурится.

— Нет. Я… — Он оглядывается, словно только сейчас замечает, сколько людей за нами наблюдают. Я почти уверена, что одна из старушек снимает все это на телефон. — Я не собирался устраивать представление.

Я вцепляюсь в край стойки и стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, несмотря на бурю внутри.

— Тогда чего именно ты хочешь?

— Я просто… хотел тебя увидеть. И спросить… — Он снова хмурится и на мгновение замолкает. — Ты не приедешь в замок на выходные? В субботу? Есть кое-что, что я хочу тебе показать. И кое-что, что должен был сделать еще несколько месяцев назад.

Кажется, все кафе наклоняется вперед, ожидая моего ответа.

Я не отвечаю сразу. Я знаю, что должна сказать «нет». Должна заявить, что слишком поздно и что ему не позволено вот так врываться сюда и вмешиваться в ту вполне хорошую жизнь, которую я для себя выстраиваю.

Но сердце уже меня выдало. Я долго смотрю на него, прежде чем заговорить.

— Я подумаю.

Его плечи чуть опускаются, словно он все это время задерживал дыхание с той секунды, как вошел.

Он кивает и оглядывается по сторонам.

— Прошу меня извинить. И простите.

А потом он разворачивается, не сказав больше ни слова. Собаки послушно идут следом. Дверь закрывается, и маленький колокольчик звенит в повисшей тишине.

— Ну что ж, — говорит Мораг, размеренно встряхивая чистую льняную салфетку. — Это было драматично.

Одна из старушек вздыхает.

— Как романтично. Прямо как в «Чужестранке» сегодня.

Настроение меняется, и снова раздаются звон ложек о фарфор и гул голосов. Вдруг кофемашина приходит в себя, и Мораг радостно вскрикивает и хлопает в ладоши.

Я с таким усердием оттираю стойку, будто от этого зависит моя жизнь, жду, когда спадет румянец и люди перестанут коситься на меня поверх тарелок.

— Ну, жест, конечно, был, — говорит Мораг чуть позже, задвигая поднос со свежими сконами в витрину.

Я киваю и неопределенно мычу в ответ.

— В жизни он выше, — задумчиво произносит одна из мам у меня за спиной.

— И горячее, — добавляет другая, и они обе хихикают.

— И извиняется красиво. Напомнил Марка Дарси из «Дневника Бриджит Джонс».

Я закатываю глаза и прячусь за стойкой, делая вид, что перекладываю продукты в холодильнике, чтобы никто не видел, как у меня все еще дрожат руки. И колени, если уж на то пошло.

Я совсем не пережила его. Теперь я это знаю. Чувствую по тому, как до сих пор покалывает кожа там, где он смотрел на меня. В груди ноет от всего, что я удержала внутри, — от слов, которые хотела выкрикнуть. Или сказать. Или, не дай бог… простить.

Телефон вибрирует в кармане фартука. Это Джейми.

Он, к слову, репетировал эту речь три дня.

Я фыркаю со смеху. Почти сразу приходит сообщение от Джейни.

Мы увидимся на выходных? Грегор как раз придумывает новые рецепты, тебе понравится хх

И еще одно.

Ну так что, идем выбирать платье на выходные? Дай знать, потому что мне завтра нужно в Инвернесс…

Я смотрю на сообщение Кейт. Потом засовываю телефон обратно в карман и возвращаюсь к стойке. Я не сказала «да». Но и «нет» тоже не сказала. Думаю, мы обе понимаем, что я там буду.

Первый намек на то, что что-то не так, появляется, когда Кейт. та самая Кейт, которая триста шестьдесят пять дней в году носит джинсы и толстовку, окидывает меня взглядом с головы до ног, когда я появляюсь у подножия лестницы.

— Ты в этом пойдешь?

Солнечно, но с моря дует ветер, и на мне старые джинсы, полосатая футболка и мой любимый уютный кардиган. Кейт одета наряднее обычного и, что особенно подозрительно, с помадой. Для субботнего дня это вообще не про нее.

Я пожимаю плечами.

— Не хочу выглядеть так, будто стараюсь.

Она фыркает.

— Ну, с этим ты точно справилась.

Я смотрю на себя.

— Ты хочешь сказать, мне стоит переодеться?

— Я хочу сказать… — Она на секунду замолкает, хмурится и мотает головой. — Да к черту. Ты и так нормальная.

Дорога к замку на удивление оживленная.

— Это самый настоящий дорожный затор для Лох-Морвен, — смеется Кейт, переключая передачу, когда мы притормаживаем на повороте к большому дому.

Я подозрительно щурюсь.

— Там что-то происходит?

Она улыбается с видом человека, который все знает.

— Потерпи.

Я подворачиваю верх бумажного пакета с булочками с кардамоном, которые принесла в качестве мирного подношения. Мы останавливаемся на дополнительной парковке за замком. Я выхожу из машины и оглядываюсь.

— Так. Это странно.

— Пойдем. — Кейт тянет меня за руку, и мы шуршим по гравию к фасаду. В воздухе витает сладкий запах, приторный, как ваниль с сахаром.

На мне нет каблуков, блесток и притворства. И все равно я странно нервничаю, будто все вокруг чего-то ждет. В воздухе ощущается напряженное предвкушение.

А потом мы заворачиваем за угол, и все становится ясно.

Территория замка преобразилась. Между деревьями стоят белые шатры, на ветру трепещут гирлянды флажков. Небольшие деревянные прилавки торгуют домашней помадкой, рядом аппарат с сахарной ватой — вот откуда этот запах. У входа в огороженный сад шкворчат бургеры из оленины. И вокруг — знакомые лица. Люди из деревни, которых я успела узнать за время, проведенное здесь и за работой в кофейне.

Кейли-группа на сцене из тюков соломы настраивает инструменты, дети с тигриными мордочками носятся вокруг майского столба. На лужайке даже есть карусель, и ее музыка разносится по ветру. Старомодная ярмарка. Здесь. В самой глуши Хайленда.