— Надеюсь, больше не увидимся.

Возмущение внутри меня пышет и подпрыгивает крышечкой на переполненном чайнике терпения.

Это же надо додуматься! То есть Громов прямо заявляет, что трахал всё подряд, пока я здесь страдала, и считает это аргументом для ужина? Совсем того?

Какая же зашкаливающая наглость должна быть в этом мужчине, чтобы…

Ещё бы кто-то дал мне додумать.

Потому что наглость Громова я недооценила. Он не просто наглый, он охреневший вкрай.

И не успеваю я сделать и шага, как оказываюсь в жёстких, сильных руках. Они не ждут, не спрашивают и в принципе не интересуются моим мнением. Одна ладонь зарывается во вконец растрепавшуюся причёску, вторая вдавливает меня в твёрдое и горячее тело.

И всё, что успеваю, это прикрыть глаза. На одних рефлексах, бессознательно размыкаю губы, чтобы возмутиться, и Громов пользуется приглашением.

Никакой проблемы, ноль сомнений. Его язык врывается в меня с полной уверенностью в своей правоте. Громов властвует и подчиняет, зажигает сильными и уверенными движениями.

Так, что я сама не понимаю, почему противилась.

Так, что меня накрывает невероятно сильным чувством потери. Словно всё это время я ждала только его. Словно всё, что мне нужно — его губы и его руки.

Перед глазами пляшут цветные пятна, воздуха категорически не хватает, но я скорее умру, чем откажусь от него снова.

Мне никогда не было так больно.

Мне никогда не было так хорошо.

И громкий стон, который издаю, это только подтверждает.

Боже, это не поцелуй, это самый настоящий оргазм.

Чувствуя, как волны удовольствия одна за другой сотрясают моё тело, боюсь только одного. Что всё закончится, и я снова останусь в холодном беспросветном одиночестве.

— Моя девочка.

Меня и так трясёт, а хриплый голос Громова добавляет красок этому безумию.

— Всё ещё только моя.

Его. Всегда.

Как бы ни пряталась, страдала, плакала и отказывалась от этих чувств. Увы, они всё равно никуда не делись. Съёжились, заморозились на эти шесть лет.

Только стоило ему снова оказаться поблизости, как всё, что между нами было, вспоминается, раскрывается и выходит из сумрака памяти.

Правда, кое-какое сознание во мне всё же остаётся.

— Нет, Алекс, — умоляю шёпотом, перехватывая его руки. — Не надо. Снова.

— Надо, малыш.

Мы делим одно дыхание на двоих. Теряем себя, растворяемся друг в друге. И всё это не снимая одежды.

— Ты убьёшь меня. Раздавишь. Уничтожишь.

Зажмурившись, прислоняюсь лбом к его лбу. Он переплетает наши пальцы.

— Я не смогу опять.

Алекс тяжело дышит. Будто в печку этого локомотива подбросили слишком много угля.

А у меня перед глазами проносятся картины нашего с Коленей прошлого. Бесцветные, никакие. Перечёркнутые одним поцелуем Алекса Громова.

Мне плохо. В груди давит, трудно сделать вдох. И не потому что я не могу отдышаться после нашего, как раньше, приступа страсти. Просто я знаю, если он не остановится, мне не отказаться. У меня нет столько сил и воли. Не сейчас, когда моё тело ноет, требуя вобрать в себя всего Громова. Когда кожа зудит, больше всего на свете желая его руки на себе.

— Хочешь секрет, малыш? — наконец, хрипло произносит Громов.

Вместо ответа киваю. Знаю, что не могу контролировать голос.

— Мне насрать на показатели вашего филиала. Я приехал за тобой.

Зажмуриваюсь. До боли, до белых пятен перед глазами. Не хочу этого слышать, но слова уже произнесены.

И после них всё не будет по-прежнему.

— Но пока начнём с ужина.

Его руки исчезают с моих бёдер. Громов отступает на два шага, а я только сейчас осознаю себя сидящей на столе с задранной юбкой. Рубашка вовсе валяется в углу, а лямки бюстье спущены с плеч.

Господи!

Прикрываться поздно, но я всё равно свожу колени и хватаюсь за кухонное полотенце. До ушей доносится смешок.

— Собирайся, малыш, пока я…

Недоговаривает.

— Пока у тебя есть видимость выбора.

— Видимость?

Одной рукой пытаясь пригладить волосы, сползаю, встаю на ноги. От Громова пышет жаром даже на таком расстоянии. Боюсь сделать шаг, чтобы не спровоцировать.

— В нашем случае это уже много, — усмехается он.

А потом резким шагом идёт к двери.

— У тебя двадцать минут, малыш.

— А иначе что?

Я уверена, что Громов со своими замашками промолчит. Но, взявшись за ручку двери, он всё-таки оборачивается.

Задыхаюсь жаром от взгляда, которым он окидывает меня с ног до головы. Ловлю его усмешку. И слышу, как хлопает входная дверь.

Пять минут. Мне надо пять минут, чтобы прийти в себя, забыть про Громова и снова стать сдержанной и холодной.

Только вместо пяти я медитирую в одну точку все пятнадцать. Бросаю взгляд на время, чертыхаюсь и в панике начинаю собираться. И для начала спотыкаюсь о пакеты, с которыми пришёл Громов.

Огромные, они не шуршат, когда я врезаюсь в них в коридоре.Один падает, и из него вываливается обувная коробка стоимость в три моих зарплаты. Застываю.

Громов с-с-с… самодовольный самодур. И я знаю, что это одно и то же, но по-другому обозвать его могу только матом.

Ещё минуту стою и пялюсь на выпавшую коробку и остальные пакеты. Подозреваю, что их стоимость превышает мою годовую зарплату. Борюсь с собой изо всез сил.

Ведь с одной стороны, Громов — гад и сволочь, у нас с ним полно проблем, недопонимания и хренового прошлого. Я не хочу и не могу принимать от него подарки, особенно такие.

Но с другой… с другой всё моё женское начало, которое обожает шоппинг и красивые вещи, вопит от восторга и требует заглянуть хотя бы одним глазком. И, вообще, пусть тратится. Хотя бы так отольются кошке мышкины слёзы, даже если они высохли шесть лет назад.

Остаются три минуты, когда во мне побеждает месть. Да, я нагло вру себе, что эти траты ударят по кошельку Громова. Подхватываю пакеты, по привычке запираюсь в ванной…

Боже, он рехнулся!

Потому что в пакетах не только туфли и платье. Откровенное, едва что-то прикрывающее бельё в них тоже есть. И вся эта красота — вызывающего алого цвета.

Прикусив губу, смотрю на себя в отражении.

Когда я последний раз надевала красное? Наверное, хоть пару раз за эти годы должна была. Но память подкидывает только нашу первую встречу: меня в ярко-красной короткой юбке, таких же плотных колготках, чёрных ботинках на плоском ходу и длинном красном пальто.

Я любила красный. Когда-то. И сам Громов признавался, что в тот серый осенний день меня невозможно было не заметить.

Поджимаю губы и вспоминаю, что в шкафу висит коктейльное чёрное платье из категории «и в пир, и в мир». Отличный вариант и для ресторана, и для корпоратива. Коля считал его дико сексуальным и всегда лез руками под подол.

И это точно становится лишним. Глаза сами прищуриваются, мозг подкидывает картинки недавней измены, а я вспоминаю, что шкаф в спальне, в которую я не могу зайти.

И рука сама тянется к дальней полке, раздвигает зубные пасты со щётками.

Чтобы достать алую, как невесомое кружевное бельё, помаду.

Я выхожу из подъезда с опозданием в пять минут. И да, даже бельё на мне то, которое выбрал Громов. Это будоражит кровь и кружит голову, хотя во мне ни капли алкоголя. И ещё хуже становится, когда мы встречаемся взглядами.

Вот только Громов раслабленно стоял, опираясь о крыло огромной чёрного седана. Но сразу подбирается, словно хищник, увидевший добычу. Я чувствую касания там, где путешествует по телу его взгляд. Вижу довольную усмешку.

Оттолкнувшись от машины, он приближается ко мне.

— Моя малышка, — довольно отзывается Громов.

— Не твоя, но за платье спасибо. Оно чудесное.

Я же вежливая девочка, да и ехидная улыбка под стать.

— Платье дерьмо, — усмехается Громов.

Он касается моего подбородка, большим пальцем оглаживает нижнюю губу. Из меня непроизвольно вырывается горячий вздох.