Кивнув в сторону двери, выворачиваюсь из его хватки. А в следующий миг оказываюсь в ещё худшем положении. Этот Терминатор каким-то невероятно ловким движением поворачивает меня, и теперь я не просто зажата между ним и столом. Всё это в отвратительной позе раком, при котором достоинство Громова недвусмысленно в меня упирается.

— Малы-ыш, ты же помнишь, как нам было хорошо.

— Очень. Пока ты не поцеловал меня на прощание, обещал встретить в ЗАГСе и свалил в Москву этим же вечером.

За эти годы Громов действительно стал «высший класс», начиная с тренированного тела, каждую мышцу которого я чувствую, когда он прижимает меня спиной к своей груди, и заканчивая терпким ароматом парфюма, который заставляет делать глубокий вдох.

Господи, даже парфюм добавляет Громову секса!

— Про Москву я выяснила позже. Но, согласись, говорящий поступок. Чисто сволочной. Как весь ты! — под конец рычу.

Ярость, что я давила в себе эти годы, просыпается вся и сразу.

— Зато сейчас я весь твой, — усмехается эта скотина. — И наслаждаться владением куда удобнее с колен, малыш. Тебе понравится, обещаю.

Горячий язык проходит лаской по шее, Громов прикусывает мочку моего уха.

И всё либидо разом плюёт на измену мужа и прочие неприятности. Бёдра непроизвольно сжимаются, но ярость, как в слогане кроссовок, твердит: «Просто сделай это».

И, мстительно улыбнувшись, я делаю. Со всей дури и давней обиды втыкаю острый каблук в ботинок Громова.

Мимо. Почти. Но этого хватает, чтобы гад чертыхнулся, отшатываясь.

— На колени ставь своих поклонниц, исполнят любой каприз, — криво усмехаюсь, глядя ему в глаза.

В хищно прищуренные, тёмные глаза, не умеющие сдаваться. Только и мне далеко не восемнадцать.

— А моё заявление на твоём столе, копию заверю в кадрах, и чёрта с два ты меня не уволишь. А ещё раз протянешь руки, обвиню в харассменте.

— Не в этой стране, малыш. Но мне нравится твой настрой. Заводит.

— Тачку свою заводи, а от меня отстань.

Какое-то время я стою, взявшись за ручку двери. Громов точно так же не отрывает от меня взгляда, пока я оцениваю широкие плечи и узкие бёдра. Хотя должна бы приводить в порядок себя, а не глазеть на него.

— Чёрта с два. Теперь ты никуда от меня не денешься.

И что-то в его словах царапает, но я слишком взбудоражена, чтобы на этом циклиться.

— Подвезти до постели? — Громов добавляет раздрая в общий трындец.

— Я замужем.

За эти несколько минут я успеваю успокоиться. В конце концов, было и было, мало ли кто кого бросал. И сейчас для меня главное оказаться подальше от Громова, а не показывать, что давняя обида всё ещё жжёт раскалённым металлом.

Почему он меня бросил? Почему не предупредил? Зачем так?

— Ненадолго.

А вот в этом он может оказаться прав. Одно уроненное в тему слово Громова бередит сегодняшние раны. Прикусив губу, чувствую, как глаза наполняются слезами. И меньше всего хочу плакать на его глазах.

Сволочь.

Оба.

Отворачиваюсь от Громова и, наконец, выхожу, аккуратно прикрывая за собой дверь. Только перед тем как выходить в общий коридор, стоило привести себя хотя бы в относительный порядок.

— Ба-а. Маш, вы что… — с широко открытыми глазами Таня делает пару характерных движений — того-этого? С Громовым? Вот так сразу?

— Лучше бы работала, Тань! — рявкаю, впервые за всё время напоминая, кто здесь главный.

Плюхаюсь за стол, вцепляюсь пальцами в волосы. Со стоном закрываю глаза, вспоминая то, что никогда не хотела.

— Прости, — выдаю сдавленно. — Я не хотела тебя обидеть.

Но Таня продолжает игнорировать меня, громко стуча клавишами.

— Та-ань.

— Я работаю, Мария Алексеевна. Как вы и приказывали.

Ну, класс.

— С вашего разрешения схожу к айтишникам, подписать накладную у их начальника, — холодно отзывается она.

И, в отличие от меня, громко хлопает дверью кабинета.

Чёрт. Обидела бедную, причём незаслуженно.

Хотя бедная здесь я. И по факту, и по фамилии.

Помнится, мама долго уговаривала оставить свою. Орлова звучало гораздо лучше Бедной, но я считала, что Коля меня спас. От боли, от самоуничижений. От себя. И хотела отплатить ему безграничной, от всей души благодарностью.

Коля настолько отличался от Громова, что я влюбилась через неделю. Он срывал мне ромашки, подкладывал в карман конфеты, робко обнимал и заглядывал в глаза, пытаясь угадать, чего я хочу. А я хотела спокойствия и тёплого очага, для которого я смогу стать хранительницей.

Коля отличался от Громова как подделка от оригинала. Может, звучит грубо, но я была сыта эмоциональными качелями, сексуальными марафонами и страшными по своей силе порывами, от которых не могла ни жить, ни дышать полной грудью. Громов был моим наркотиком. Коля стал спасением.

Только кто знал, что спасение тоже окажется с душком.

И в этот же день провидение решило добить меня, являя его величество Алекса Громова. Ставя его надо мной.

«Зато сейчас я весь твой. И наслаждаться владением куда удобнее с колен, малыш. Тебе понравится, обещаю.»

Нет. Я не могу здесь больше находиться. В конце концов, я же хочу, чтобы меня уволили? Несанкционированный уход с работы — отличный повод.

А пока самое время вернуться домой.

Только и там меня ждёт сюрприз.

Открывать дверь откровенно страшно. Я не знаю, что меня там ждёт. И на общем раздрае от встречи с Громовым вряд ли отреагирую адекватно.

С другой стороны, стоять вот так, перед дверью с ключом в руке тоже такое себе.

Делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю. А потом вставляю ключ и делаю положенный оборот.

Щёлк. Ключ проворачивается только один раз.

Внутренности вымораживает от мысли, что Коля там. Что мне делать в этом случае? Кричать? Выгонять?

Я была уверена, что он впечатлится угрозами, и больше я не увижу его в когда-то нашей квартире. Ведь мы действительно купили квартиру за месяц до свадьбы, потому что были выгодные проценты. Но именно тогда у него возникли проблемы с белой зарплатой, так что ипотеку пришлось оформлять на меня. Платить тоже мне, но мы ведь семья, это никогда меня не беспокоило.

До сегодняшнего дня, пока я не увидела мужа с другой.

Фу. Мутит от одного воспоминания. И неприятно называть Колю мужем. Всё моё существо противится этому.

Поэтому, открыв дверь, я вслепую нашариваю рукой биту. Да-да, ту самую, которую коллеги подарили Коле на последний день рождения. И нет, в бейсбол он не играет. Он относится к спорту в целом отрицательно, заявляя, что физической нагрузки ему хватает и на работе.

Но бите порадовался. Как же, суровый мужской подарок. Который всё это время пылился между стеной и тумбой в прихожей.

Коля смеялся, что будет отгонять ею моих поклонников.

Интересно, а Громов считается?

С горькой усмешкой примеряю вес, но деревянная палка не такая и тяжёлая, я справлюсь.

И только сейчас замечаю это. Сладковатый, душный аромат начинающих преть цветов. Как будто они перестояли в вазе и теперь сильно просятся в мусор.

Но цветов нигде нет. Я оглядываюсь ещё раз. А потом смотрю себе под ноги.

Оказывается, я целую вечность топчусь по ярко-красным лепесткам, которыми усыпан весь пол прихожей.

Это что ещё за…

Чихаю. Раз, другой.

Дышать становится трудно, нос мгновенно закладывает. Я не выношу розы, у меня на них аллергия. Особенно когда запах такой, словно они лежат здесь неделю.

Прикрыв нос рукавом, с битой в руке, прохожу по усыпанному коридору.

Надеюсь, что подарок для темноволосой девицы, потому что не может же Коля…

— Проси меня, любимая. Я был кретином, но исправлюсь, — с подвыванием заявляет Коля, стоя в кухне на одном колене. — Я выгнал эту тварь, больше никто не разрушит наше семейное счастье.

Застываю как вкопанная. И дело даже не в том, что Коля едва помещается в нашей кухне, где между столом и гарнитуром полметра свободного места. И не в том, что меня выносит от вони цветов с увядшими лепестками. И даже не потому, что розы эти он набрал явно по дешёвке, учитывая, в каком они состоянии, усыпал ими всю квартиру и заставил ими все вазы. Они, кстати, стоят здесь же на кухне.