И тут они наткнулись на него. Не на воспоминание, не на эхо, а на самое ядро. На настоящее. Он сидел в своем кабинете в здании на окраине Москвы, и они всеми фибрами своих душ ощутили его ярость. Горячую, черную, густую, как нефть, поднимающуюся из самых глубин. Он смотрел на большой плазменный экран, где горели их с Максимом фотографии — счастливые, улыбающиеся, с Егоркой на руках. И эта картина счастья, которое он не мог контролировать, вызывала в нем не просто гнев, а животную, почти инстинктивную ярость уничтожения.

— Он знает, что мы вместе, — прошептала Анна, и ее мысленный голос дрогнул от ужаса. — Он знает, что Максим предал его не как агент, а как человек.

— Он не просто знает, — голос Елены прозвучал напряженно, с надрывом. — Он чувствует исходящую от нас угрозу. Не только из-за тебя, Анна, и твоего дара. Из-за нас всех. Из-за нашего объединения. Он боится, что мы станем тем самым неподконтрольным, стихийным хаосом, тем сбоем в программе, который он поклялся уничтожить любой ценой. Мы — олицетворение его самого большого кошмара.

И в этот самый момент, находясь на пике их ментального вторжения, Орлов поднял голову. Он отвел взгляд от экрана и уставился прямо перед собой, в пустоту кабинета. И его взгляд, ледяной, пронзительный, лишенный всякой теплоты, словно уставился прямо на них, сквозь время и пространство, прямо в точку, где находились их сознания.

— Он чувствует нас! — мысленно, но отчаянно крикнула Светлана.

Холодная стальная проволока, связывавшая их с ним, вдруг натянулась до предела, затрещала, словно живая, и... с громким, рвущим душу звуком оборвалась. Их, как щепки, отбросило мощной волной обратно, в реальность комнаты в «Гнезде».

Анна открыла глаза, тяжело и прерывисто дыша, словно только что пробежала марафон. У нее кружилась голова, в висках стучало. Елена сидела, сжимая в побелевшей руке сломанный пополам угольный карандаш, ее лицо было искажено гримасой боли и ярости. Светлана была бледна, как полотно, ее пальцы мелко и беспомощно дрожали, а на стол перед ней упало несколько карт из колоды.

— Что... что это было? — прошептала Анна, с трудом отрывая язык от неба.

— Он... сильнее, чем мы могли предположить, — проговорила Елена, вытирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. — Он не оракул, у него нет нашего дара. Но у него есть... своя, волчья защита. Интуиция хищника-одиночки, доведенная годами опасной работы до абсолютного, животного чутья. Он почувствовал вторжение.

— Но мы кое-что успели увидеть, — Светлана сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и указала на карту волка, лежавшую в центре стола. Она была перевернута. — Его слабость. Его ахиллесова пята. Его жена. Его вина. Это не оправдывает его, но это объясняет. И это... это мы можем использовать.

Максим подошел к ним, его лицо было серьезным и озабоченным.—Вы сказали, он вас почувствовал. Это меняет все. Теперь он знает, что мы не просто прячемся, как испуганные зайцы. Мы представляем для него активную, ментальную угрозу. Мы атаковали его в его же крепости. Он ускорит свои действия. Сделает их более жесткими и беспощадными.

— Тогда и мы ускоримся, — Алиса, до этого молча наблюдавшая, решительно подошла к столу и достала свой защищенный ноутбук. — Я уже начала копать в том направлении, что вы обозначили. Елена, ты сказала — жена, рак. Имя? Точное имя.

— Татьяна, — сразу, без колебаний, ответила Елена, все еще глядя в пустоту, будто читая информацию с невидимого экрана. — Татьяна Владимировна Орлова. Умерла десять лет назад, в декабре. В частной швейцарской клинике «Эвридика» под Цюрихом.

Пальцы Алисы застучали по клавиатуре с поразительной скоростью.—Клиника «Эвридика»... проверяю... да, специализация — онкология, экспериментальные методы лечения. Невероятно дорогое, элитное место. Откуда у военного генерала, даже высокопоставленного, такие деньги? Его официальные доходы, даже с учетом всех надбавок, не покрыли бы и десятой части стоимости лечения там.

— Вот именно, — Максим сел рядом с ней, его взгляд стал аналитическим, цепким. — Орлов всегда вел образ жизни аскета. Никаких яхт, вилл, дорогих автомобилей. Никаких явных признаков нетрудовых доходов. Но лечение жены, особенно на поздней стадии, в такой клинике... это могло стоить целого состояния. Если он нашел способ финансировать это не через официальные, прозрачные каналы...

— ...значит, у него есть свой, очень большой и очень грязный скелет в шкафу, — закончила за него Алиса, и на ее губах появилась тонкая, почти хищная улыбка. — И мы его найдем. Я обожаю рыться в грязном белье сильных мира сего.

---

Пока Алиса и Максим углубились в финансовые дебри и темные уголки офшорного мира, Анна, Елена и Светлана, чувствуя себя выжатыми и опустошенными после сеанса, занялись Егоркой. Они вышли на крыльцо, подставить лица бледному, но уже по-весеннему яркому зимнему солнцу. День был морозным, искристым и ясным. Воздух звенел от холода, а снег слепил глаза, отражая миллионы крошечных бриллиантов. Лес стоял тихий, величественный и безмятежный, словно и не было вовсе никакой угрозы, никакой погони.

Егорка, наконец оказавшись на свободе после долгого сидения в машине и в доме, с визгом восторга носился по глубокому, нетронутому снегу, падал в пушистые сугробы, откуда торчали лишь его красные варежки, и пытался лепить бесформенные снежки. Анна смотрела на него, на его розовые от мороза и восторга щеки, и чувствовала, как тяжелый, давящий камень тревоги на время отпускает ее сердце. Он был здесь. Он был жив, здоров и счастлив. Пока. Это «пока» висело над ней дамокловым мечом.

Она отошла немного в сторону, к огромной, заснеженной ели, чьи ветви склонились до самой земли под тяжестью снежных шапок, и прислонилась лбом к шершавой, холодной коре, пытаясь унять дрожь в коленях. Через несколько мгновений к ней подошла Елена, доставая из кармана свою неизменную самокрутку.

— Ты справилась хорошо, — сказала Елена, закуривая. Ее голос был хриплым от напряжения. — Для первого боевого крещения. Не каждый выдержит прямое столкновение с таким... концентратом тьмы. Даже на ментальном уровне.

— Он не воплощение тьмы, — неожиданно для себя, глядя на ствол дерева, сказала Анна. — Он... трагическая фигура. Сломленный собственной болью и виной человек, который начал ломать других, чтобы не чувствовать себя сломленным.

Елена фыркнула, выпуская струйку едкого дыма в чистый морозный воздух.—Не ищи ему оправданий, детка. Не облагораживай его. Сломленные люди, если у них есть власть, ломают других с удвоенной силой. Он сломал меня, превратил мою жизнь в ад на годы. Он сломал Светлану, заставил ее прятаться за ароматами трав. Он сломал бы и тебя, используя твоего сына. И он сломал десятки других, о которых мы даже не знаем. Понимать его мотивы — это одно. Прощать — совсем другое.

— Я не прощаю, — Анна повернулась к ней, и ее глаза были полны решимости. — Я пытаюсь понять. Потому что, понимая его мотивы, зная его больные точки, мы можем его победить. Не уничтожить физически, а обезвредить. Лишить его власти причинять боль.

— Возможно, ты и права, — Елена докурила самокрутку и раздавила окурок о могучий ствол ели. — Тактически ты права. А как твой муж? Немного доверия появилось? Или все еще видишь агента «Вулкана»?

Анна вздохнула, и ее дыхание превратилось в белое облачко.—Он старается. Искренне старается. И я вижу, что он на нашей стороне всеми фибрами души. Но доверие... оно не возвращается по мановению волшебной палочки. Это как сломанная ваза, которую склеили. Она держит форму, но трещины видны, и ты всегда боишься, что она снова развалится. Каждый раз, когда он на меня смотрит, я помню тот же самый взгляд, но полный лжи. Каждое его прикосновение, даже самое нежное... я помню, что когда-то оно было частью тщательно спланированного задания.

— Это нормально, — Елена неожиданно положила свою сильную, испачканную углем руку ей на плечо. Это был редкий, почти несвойственный ей жест нежности и поддержки. — Прости себя за то, что не можешь простить его сразу. Не кори себя за эту настороженность. Время — лучший лекарь. А пока... пока у вас есть общая, огромная цель. Это тоже своего рода связь. Иногда даже более прочная, чем любовь.