Артем.

Он стоял, медленно оглядывая полупустую кофейню, и его взгляд скользнул по ней, не узнав на мгновение, а потом резко вернулся и остановился на ее лице, будто вкопанный. Его глаза, те самые, что снились ей каждую ночь, расширились от изумления.

Мир для Анны снова замер, остановился, как испорченная пластинка. Все звуки — бормотание кофемашины, тихая музыка, смех той парочки — отдалились, превратились в глухой, невнятный гул где-то далеко. Она сидела, не в силах пошевелиться, сжимая в похолодевших пальцах теплый картонный стаканчик, чувствуя, как кровь отливает от лица. Он был таким, каким она видела его в последний раз — дорогое кашемировое пальто, безупречно сидящее на его широких плечах, темный, уложенный изящной небрежностью шарф, уложенные дорогим гелем волосы. Но что-то было не так, какая-то важная деталь изменилась. В его всегда безупречной осанке не было прежней, почти наглой самоуверенности. В глазах, которые она когда-то считала насмешливыми, умными и такими притягательными, читалась глубокая, выцветшая, неизбывная усталость. И что-то еще... Сожаление?

Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подошел к ее столику.

—Анна, — произнес он, и его голос, всегда такой звучный и уверенный, прозвучал глухо, надтреснуто, не так, как в тех сладких, предательских снах. — Привет.

Она не знала, что сказать. Какие слова могут быть уместны здесь и сейчас? Банальное «привет»? Дежурное «как дела»? Язвительное «как поживает твоя невеста»? Все казалось фальшивым, ненужным, режущим слух.

— Артем, — наконец выдавила она, и ее собственный голос показался ей чужим, доносящимся из-под воды.

Неловкая, давящая пауза затянулась, наполняя пространство между ними невидимым напряжением. Он переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

—Можно? — он кивнул на свободный стул напротив нее.

Анна молча, почти незаметно кивнула. Что еще ей оставалось делать? Устроить сцену? Поднять крик? С достоинством удалиться? Любой вариант казался театральным и фальшивым.

Он сел, снял кожаные перчатки, положил их на столик. Его пальцы, те самые, что так часто снились ей переплетенными с ее пальцами, нервно, отрывисто постукивали по деревянной столешнице.

—Ты... хорошо выглядишь, — сказал он, и в его голосе прозвучала неуверенность.

— Спасибо, — автоматически, вежливо ответила она, глядя куда-то мимо него. — Ты тоже.

Еще одна мучительная пауза. Звук работающей кофемашины внезапно показался ей оглушительным, как рев реактивного двигателя.

— Я... я не ожидал тебя здесь увидеть, — сказал он, избегая смотреть ей прямо в глаза.

—Я здесь часто бываю, — соврала она, глядя в свою чашку. Бывала она в этом месте от силы второй раз в жизни.

— Я знаю. Вернее, не знал. Просто... зашел случайно. Прогуливался.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом все-таки поднял на нее взгляд, и в его глазах было что-то такое, от чего ее сердце сжалось в комок. Не знакомая боль, а какое-то странное, щемящее предчувствие, тревожный звоночек.

—Анна, мне жаль. Очень жаль, что все так вышло. Понимаю, что эти слова ничего не значат, но... я должен был это сказать.

Она почувствовала, как по ее спине пробежали ледяные мурашки. Не из-за самих его слов, а из-за тона, каким они были произнесены. В нем не было привычной фальши или показного раскаяния. Сквозь него пробивалась какая-то отчаянная, горькая, неотполированная искренность.

— Что именно «вышло», Артем? — ее голос дрогнул, предательски выдав ее волнение. — Ты сделал мне предложение, а ровно через неделю я совершенно случайно узнала, что у тебя есть официальная невеста. Все вышло очень четко, ясно и конкретно. Как по нотам.

Он потупил взгляд, разглядывая узоры на столешнице.

—Это было... невероятно сложно. И глупо с моей стороны. Чудовищно глупо. Я просто... запутался тогда.

—Запутался? — она не смогла сдержать короткую, горькую усмешку. — Ты не в паутине запутался, Артем. Ты сделал свой осознанный выбор. И я его приняла. Скажи спасибо, что я тебя не держала, не устраивала истерик и не лила тебе слезы в жилетку.

— Я знаю. Ты была сильной. Намного сильнее меня в той ситуации. — Он с нервным жестом провел рукой по лицу, и она заметила, что пальцы его слегка дрожат. — С Ольгой... у нас не сложилось. Совсем.

Вот оно. То, чего она, казалось бы, должна была ждать все эти долгие шесть месяцев. Момент торжества, сладкого, хоть и запоздалого реванша. Признание его ошибки, его поражения. Но вместо ожидаемого чувства торжества и удовлетворения она почувствовала лишь глухую, гулкую пустоту в душе и легкую, подкатывающую к горлу тошноту.

— Мне жаль, — сказала она, и это была чистая правда. В этот момент ей было искренне жаль его, жаль ту глупую, наивную, безгранично доверчивую девушку, которой она была полгода назад, жаль эти напрасно растраченные, выброшенные на ветер чувства, жаль ту любовь, что оказалась фальшивкой.

— Она... — он замялся, подбирая слова, — оказалась не той, за кого себя выдавала. Совсем не той.

«А я была? — пронеслось в голове у Анны. — Была ли я для тебя той, за кого себя выдавала? Или я была всего лишь частью какого-то твоего плана?» Но она промолчала, сжимая свои пальцы в кулаки под столом.

— Жизнь, — пожав плечами, с показным безразличием сказала она. — Всякое бывает. Ошибаться — свойственно человеку.

Он смотрел на нее с таким странным, сложным выражением, будто боролся сам с собой, будто хотел сказать что-то очень важное, нечто гораздо большее, но не мог найти в себе сил или нужных слов. Будто видел перед собой не просто бывшую девушку, а нечто большее, какую-то утраченную возможность или разгадку сложной загадки.

— Анна, а мы... мы могли бы... как-нибудь...

—Нет, — мягко, но с железной, не допускающей возражений твердостью перебила она. — Не могли. Я искренне ценю твои извинения. И я правда сожалею, что у тебя не сложились отношения с Ольгой. Искренне. Но то, что было между нами, безвозвратно закончилось в тот день. Я выбрала себя. И не собираюсь отказываться от этого выбора, как бы ни сложились обстоятельства.

Она произнесла эти слова и с внезапным, ошеломляющим удивлением поняла, что это чистая правда. Та боль, что грызла ее изнутри все эти месяцы, та острая, режущая рана в сердце — вдруг отступила, сменившись странным, непривычным чувством легкой грусти и... невероятного, всезаливающего облегчения. Он сидел перед ней — все такой же красивый, ухоженный, успешный, но глубоко несчастный, потрепанный жизнью человек. И он больше не был тем богом, тем мужчиной из ее снов. Он был просто смертным, который жестоко ошибся, пойдя на поводу у своих амбиций. И ее сны были всего лишь снами. Красивой, но абсолютно ложной, несуществующей версией реальности.

Он кивнул, словно ожидал именно такого ответа, и в его глазах мелькнула быстро погасшая вспышка боли, но также — и странное уважение.

—Я понимаю. Просто... хотел, чтобы ты знала. Что я сожалею. По-настоящему.

Он поднялся со стула, его движения были немного скованными.

—Пока, Анна.

— Пока, Артем.

Он развернулся и вышел из кофейни, и дверной колокольчик прозвенел ему вслед, словно ставя точку. Анна сидела и смотрела на его недопитый стаканчик с чаем, оставленный на соседнем столике. Ощущение было странным, почти нереальным. Будто она перелистнула последнюю, тяжелую страницу очень долгой, очень трудной и безнадежно грустной книги и наконец-то смогла ее закрыть.

Она больше не чувствовала ни боли, ни гнева, ни обиды. Лишь легкую, щемящую, почти элегическую грусть по тому, что могло бы быть, но не случилось, и... колоссальное, всеобъемлющее облегчение, словно с ее плеч свалилась гиря, которую она тащила все эти месяцы. Призрак был упокоен. Изгнан. Он больше не имел над ней власти.

Она вышла на улицу. Порывистый, холодный ветер уже не казался таким пронизывающим и враждебным. Она подняла голову и посмотрела на небо, на темный, бархатный купол, усыпанный редкими, но невероятно яркими бриллиантами звезд. Холодными, далекими, недосягаемыми, но такими настоящими, такими реальными.