Она достала из кармана телефон и открыла чат с Ирой.

«Тот военный друг твоего Сашки...Он все еще в активном поиске?»

Ответ пришел почти мгновенно, как удар тока.

«ААНЯ???Ты ли это??? Сейчас же, немедленно отвечай, что случилось? С тобой все в порядке? Ты где?»

Анна улыбнулась. По-настоящему, впервые за долгие, долгие месяцы ее улыбка была не вымученной, не натянутой маской, а живой, легкой, идущей из самой глубины души.

«Да.В порядке. Даже больше. Лучше, чем была. По-настоящему».

Она отправила сообщение, сунула руки в карманы пальто и уверенной, быстрой походкой пошла домой. Впервые за последние полгода она не боялась наступающей ночи и тех снов, которые она могла принести. Потому что теперь она точно знала — какими бы они ни были, красочными или страшными, это всего лишь сны. Миражи. Тени. А реальность, пусть не такая яркая и идеальная, была здесь, вокруг нее. И она, наконец, была готова в нее вернуться. Жить в ней. Дышать полной грудью.

Она не знала, не могла даже предположить, что в эту самую минуту, в темной, неброской машине, припаркованной в тени через дорогу от ее дома, сидел мужчина. Высокий, с короткой, почти бритой стрижкой и жестким, волевым, незнакомым лицом. Он неотрывно смотрел, как она подходит к подъезду, как в ее окне зажигается свет, как ее силуэт мелькает за занавеской. Он не сводил с этого окна своих спокойных, внимательных серых глаз, пока она, наконец, не задернула шторы, отрезав себя от внешнего мира.

Только тогда он завел машину и медленно, без лишней спешки, отъехал от обочины, растворившись в вечернем потоке машин. Его миссия на сегодня была выполнена. Объект «Сирена» вернулся домой. И, судя по ее неожиданно легкой, почти летящей походке, в ее жизни произошло нечто важное, что-то, кардинально меняющее ее эмоциональный фон. Что-то, что следовало немедленно зафиксировать и доложить по команде.

Но Анна ничего этого не видела и не знала. Она стояла под горячими струями душа, смывая с кожи и с души последние следы прошлого, и думала о завтрашнем дне. О новом дне, который, возможно, впервые за долгое время будет принадлежать только ей одной. И это осознание наполняло ее тихой, почти неслышной надеждой.

Первое, что она почувствовала, когда вгляделась в экран телефона Иры, был не всплеск интереса, а глухое, неприятное чувство отторжения, смешанное с усталостью. Горькое, приземленное разочарование, словно она проглотила комок холодной золы. После того катарсиса, что случился с ней в кофейне после встречи с Артемом, после ощущения долгожданного освобождения, мысль о новом знакомстве, о необходимости снова надевать маску, улыбаться, рассказывать о себе и выслушивать другого человека, казалась ей изматывающей и фальшивой.

Ира, сияя как новогодняя гирлянда, тыкала пальцем в фотографию. «Тот самый военный друг Сашки. Максим. Смотри, какой! Настоящий мужчина! Не чета твоим хлипким дизайнерам с их маникюром и тонкими душами!»

На снимке был действительно мужчина. Не мужчина — монолит. С короткой, почти бритой стрижкой, жестким, сфокусированным взглядом, смотрящим куда-то поверх объектива, прямо в некую суровую реальность, недоступную простым смертным. И квадратный, волевой подбородок, словно высеченный из гранита одним ударом резца. Он был в камуфляжной форме, и даже через экран смартфона чувствовалась его невербальная аура — стена, скала, неприступный бастион. В нем не было ни капли той легкой, светской обходительности, что была у Артема. Только тяжесть и надежность.

«Он выглядит... сурово», — осторожно, подбирая слова, сказала тогда Анна, чувствуя, как по телу пробегают мурашки — не от восторга, а от легкой тревоги.

«Зато надежно! — парировала Ира с непоколебимым энтузиазмом. — Этот не подведет. Не предаст. Не променяет на какую-то Ольгу с правильной фамилией. У них там, в армии, понятия о чести еще не отменили. Договорились? Завтра, восемь вечера, «Па-де-Шу»? Я забронирую столик!»

И Анна, пойманная врасплох собственным недавним порывом и настойчивостью подруги, сдалась. Словно плывя по течению, она дала согласие, все еще находясь под гипнозом того странного умиротворения, что подарила ей встреча с призраком прошлого.

И вот этот «завтра» настал. Анна сидела за столиком в уютном, слегка претенциозном кафе «Па-де-Шу», сжимая в пальцах стебель бокала с просекко, и чувствовала себя не просто дурой, а актрисой, играющей в чужой и неинтересной ей пьесе. Интерьер с бархатными банкетками, медными акцентами и приглушенным джазом казался ей чужим и ненужным. Прошло уже сорок минут. Максима не было. Он не звонил, не писал. Ничего.

Ожидание, сначала наполненное нервным любопытством и даже слабым, едва тлеющим огоньком надежды, сменилось раздражением, затем — унизительным, едким стыдом, а под конец — знакомой, ледяной пустотой, в которую так комфортно было возвращаться. Конечно. Так ей и надо. Подумать, что один случайный, пусть и эмоционально заряженный, разговор с бывшим, один мимолетный порыв «начать новую жизнь», отправленное Ире сообщение — могут что-то изменить. Вселенная, казалось, ясно и недвусмысленно давала ей понять на своем безжалостном языке: ее удел — одиночество и те яркие, предательские сны, что были в сотни раз реальнее и желаннее, чем вся ее серая, бесцветная жизнь.

«Ладно, хватит, — резко, почти с ненавистью к самой себе, сказала она мысленно, отодвигая тяжелый стул. — Никто не умер. Просто очередной урок. Не пытайся быть как все. Не пытайся обмануть собственную природу. Ты — та, кому снятся несбыточные сны, а не живет в грубой реальности».

Она расплатилась за свой остывший, недопитый чай и почти полный бокал, натянула пальто и вышла на улицу. Настроение было ниже плинтуса, в самой его глубине, где копилась вековая пыль и паутина. Изначальный, наивный план — посидеть в кафе, возможно, выпить бокал вина для храбрости, а потом на такси домой — рухнул вместе с ее кратковременной, дурацкой верой в лучшее. Решила сэкономить и пройти пару остановок пешком до метро. Город встретил ее колючим, порывистым ветром и начавшейся метелью, которая, казалось, только и ждала этого момента, чтобы обрушить на нее всю свою мощь. Крупные, пушистые, на первый взгляд безобидные хлопья снега кружились в желтоватом свете фонарей, но, долетая до земли, тут же превращались в холодную, мокрую кашу, ложась на асфальт плотным, быстро намокающим и предательски скользким ковром.

Анна закуталась глубже в шарф, подняла воротник, но ледяные иглы ветра все равно находили лазейки, чтобы впиться в кожу. Она зашагала быстрее, почти бежала, подгоняемая не только холодом, но и желанием поскорее оказаться в стенах своей квартиры, спрятаться от этого враждебного мира. Мысли путались, возвращаясь к Артему, к его жалкому, потерянному виду в той кофейне, к его словам «я запутался». Как же она сама запуталась! Позволила старой, почти затянувшейся ране вновь вскрыться и кровоточить, позволила надежде, этой коварной и злобной обманщице, вновь зашевелиться в ее душе, чтобы потом снова бросить на произвол судьбы.

Она свернула в более тихий, плохо освещенный переулок, желая сократить путь. Это была роковая ошибка. Фонари здесь горели через один, и длинные участки тротуара тонули во мраке и слепящей, белой пелене. Снег заметал следы с невероятной скоростью. Она шла, уткнув взгляд в землю, стараясь ступать на еще не раскатанные участки тротуара, и не заметила, как ее изящные, красивые, но абсолютно не приспособленные к гололеду и снежной каше полусапожки на скользкой подошве поехали по скрытой под снегом корке льда. Нога подкосилась, она с криком, коротким, испуганным и беспомощным, полетела вперед, неуклюже и тщетно выставляя руки.

Падение было относительно мягким из-за снега, но отчаянным и унизительным. Она приземлилась на колени и ладони. Боль, острая, жгучая и унизительная, пронзила запястье левой руки. Снег забился за воротник, в рукава, прилип к ресницам. Она сидела на холодном, мокром асфальте, вся промокшая, перемазанная, растерянная и до глупости, до слез несчастная, и чувствовала, как по ее щекам, горячим от стыда и обиды, текут слезы — от боли, от досады, от полного, тотального, окончательного краха этого дня, этой надежды, этой пародии на новую жизнь.