Весь оставшийся день Анна провела в странном, полусонном, почти медитативном состоянии. Она пила чай, смотрела в окно на играющих во дворе детей, изредка переписывалась с Ирой, которая засыпала ее восклицательными знаками, вопросами и смайликами. Но главное — она думала. Думала о нем. О Максиме.

Он был глотком чистого, холодного, свежего воздуха после удушливого, парфюмированного мира Артема. Он был тишиной после оглушительного грома пустых обещаний. Он был действием после слов. И в этой простоте, в этой молчаливой силе была какая-то исцеляющая, успокаивающая магия.

Когда стемнело, она снова почувствовала усталость и легла спать пораньше. И в эту ночь сны к ней не пришли. Вернее, пришел только один — тот, на краю обрыва, где она была одна, сильная и свободная, а где-то вдали, на страже ее покоя, стоял молчаливый, недвижимый страж.

И это было лучше, чем все те яркие, но ложные миры, что являлись ей раньше. Потому что этот сон пах не несбыточными мечтами, а надеждой. Настоящей, тихой, как первый снег.

Звонок раздался ровно через два дня, как он и обещал. Не смс, не сообщение в мессенджере со смайликом, а настоящий, старомодный телефонный звонок, прозвучавший для Анны громче любого будильника. Она находилась в процессе мучительной, почти цирковой попытки одной здоровой рукой заварить чай, и от неожиданности чуть не уронила на пол тяжелый фарфоровый заварочный чайник, судорожно хватая трубку мобильного.

— Алло? — выдохнула она, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.

— Анна, добрый вечер. Это Максим. Как рука?

Его голос был таким же ровным, глуховатым и лишенным вибраций, как и при встрече. Никаких риторических «привет», «как дела», «что нового». Только суть. Деловая, уважительная, но без эмоциональной окраски.

— Здравствуйте! — почему-то взвизгнула она, тут же внутренне содрогнувшись от своего собственного дурацкого, нервного тона. — Рука... намного лучше, спасибо. Отек почти полностью прошел, синяк расцвел во всей своей жутковатой красе — от лилового до зеленовато-желтого.

— Хорошо, — он, казалось, пропустил мимо ушей ее истеричную нотку. — Вам не нужна помощь с чем-то? Продукты, аптека, что-то тяжелое?

Анна машинально оглядела свою небольшую кухню. Полупустой холодильник, молчавший в укоризну, и пустая хлебница красноречиво свидетельствовали: дойти до магазина с одной здоровой рукой и все еще ноющим коленом было не просто проблематично, а сродни подвигу.

— Если вас действительно не затруднит... Молоко, хлеб, может, немного йогуртов... что-нибудь несложное... Я потом, конечно, все компенсирую...

— Списком, — мягко, но с той железной твердостью, что не оставляла места для пререканий, прервал он. — В смс. Через полчаса буду.

И снова — он не спросил адрес. Помнил. Точно, как координаты на карте. Положив трубку, Анна впала в легкую панику, метнувшись по квартире, пытаясь одной рукой навести хоть подобие порядка. Зачем? Она же, в конце концов, временно нетрудоспособна! Но какое-то глубоко запрятанное женское начало, дремавшее все эти месяцы, настаивало на том, чтобы не выглядеть в его глазах полной, безнадежной неряхой.

Он приехал ровно через тридцать минут. Звонок в домофон прозвучал для нее громче пожарного набата. Открыв дверь, она застала его на пороге с двумя плотными пластиковыми пакетами в одной руке и... большим глиняным горшком с цветущими белыми гиацинтами в другой. Зрелище было настолько неожиданным и диссонирующим с его суровым обликом, что она на секунду онемела.

— Это... зачем? — растерянно выдохнула она, пропуская его в прихожую.

— Чтобы пахло весной, — просто сказал он, передавая ей пакеты с продуктами и занося цветок в квартиру. — А то у вас здесь пахнет одиночеством. И пылью.

Она замерла на пороге, пораженная не столько самим подарком, сколько хирургической точностью его формулировки. Да, в ее квартире и правда пахло одиночеством. Пахло затхлостью запертых комнат, старой бумагой с чертежей, пылью на забытых на полках сувенирах и несбывшимися надеждами, которые, казалось, имели свой, горьковатый аромат.

Он разулся без напоминания, аккуратно поставив тяжелые ботинки у стены, и встал в одних толстых носках на паркет, выжидающе глядя на нее, пока она отнесла продукты на кухню. Он был в своей привычной темной водолазке и камуфляжных штанах, словно только что вернулся с занятий.

— Можно посмотреть? — он кивнул на ее забинтованное запястье.

Она молча протянула ему руку. Он осторожно взял ее, снова теми самыми мозолистыми, шершавыми, но удивительно аккуратными и уверенными пальцами. Его прикосновение было прохладным и сухим, профессиональным. Он внимательно осмотрел многоцветный синяк, слегка, почти безболезненно нажал в нескольких местах, проверяя, нет ли остаточной отечности или острой боли.

— Заживает, — заключил он, как врач, ставящий диагноз. — Повязку еще дня три поносите, для фиксации. Но двигать уже можно.

— Вы случайно не дипломированный травматолог? — попыталась она пошутить, чтобы разрядить свое смущение.

— Как человек, который видел за свою жизнь больше ушибов и ссадин, чем любой травматолог в городской поликлинике, — ответил он совершенно серьезно, без тени улыбки. Потом его взгляд скользнул вниз, на ее колено, тоже прикрытое повязкой. — С ним тоже все в порядке? Не беспокоит?

— Да, просто царапина заживает. Неудобно, но терпимо.

Он кивнул и, отпустив ее руку, отошел на шаг назад, словно давая ей пространство для маневра, не желая ее стеснять. Неловкая пауза повисла в воздухе. Анна отчаянно соображала, что делать дальше. Этикет предписывал предложить чай, но мысль о том, чтобы делать это одной рукой, ковыляя по кухне под его спокойным, всевидящим и, как ей казалось, оценивающим взглядом, смущала ее до краски на щеках.

— Садитесь, пожалуйста, — наконец выдавила она, указывая на дверь в гостиную. — Я сейчас... чай заварю.

— Я сам, — заявил он, как нечто само собой разумеющееся. — Где у вас чай, заварка, чашки?

Она, немного ошеломленная, показала ему полки, и он, без лишних вопросов и суеты, принялся за дело. Он двигался по ее кухне с той же экономичной, выверенной эффективностью, с какой водил машину и осматривал ее руку. Ни одного лишнего движения, ни секунды промедления. Поставил чайник, нашел две простые керамические чашки, без колебаний определил, где хранится ее любимый крупнолистовой чай, и насыпал заварку в небольшой фарфоровый чайничек. Она сидела за кухонным столом и смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под темной тканью водолазки. Это зрелище было настолько сюрреалистичным, что она потихоньку начала щипать себя под столом. Незнакомый мужчина, военный, суровый и молчаливый, как скала, заваривает ей чай на ее же кухне, в ее одинокой квартире, где до этого бывал только Артем, да и тот предпочитал, чтобы чай ему подавали.

Когда он поставил перед ней чашку с ароматным дымящимся чаем, она не выдержала и задала вопрос, вертевшийся на языке с момента его появления.—Максим, вы всегда так... опекаете малознакомых девушек, которые неловко падают у вас на пути?

Он сел напротив, взял свою чашку, и его серые, стальные глаза внимательно, без смущения, изучили ее лицо.—Нет, — честно ответил он, без тени кокетства. — Но вас я подвез бы в любом случае. Вы шли по моему маршруту. Я бы подвез любого в такой метель. Это вопрос выживания.

— О... — это немного охладило ее зарождающийся энтузиазм. Так это была просто солдатская добросовестность? Выполнение негласного армейского устава «помоги гражданскому в беде»? Чувство долга?

— Но цветы, — добавил он, как бы читая ее разочарованные мысли, — я бы не купил. Никому.

Она подняла на него взгляд, в котором снова вспыхнула надежда.—Почему же купили? Мне.

Он немного помолчал, глядя на пар, поднимающийся из его чашки, словно выбирая слова.—Потому что вчера, когда вы упали, вы выглядели так, будто для вас не просто мир рухнул, а будто он и не начинался никогда. А гиацинты, — он кивнул в сторону горшка на подоконнике, откуда струился густой, сладковатый, пьянящий аромат, — пахнут так, будто все только начинается. С чистого листа. После зимы.