Она смотрела на спящего Егорку, на сильное, спокойное, освещенное мерцанием монитора лицо мужа и думала, что ее жизнь, наконец, обрела тот самый, единственно верный вариант, ту самую ветку реальности, о которой она когда-то лишь безнадежно мечтала в своих снах. Все прошлые боли, предательства, странные, изматывающие грезы — все это было нужно, все эти ступени вели ее сюда. К этому тихому, настоящему, выстраданному счастью по имени «семья». К ее мужу. К ее сыну. К ее дому.

Она не знала, не могла даже в страшном сне предположить, что в эту самую минуту, в кромешной темноте за окном их кухни, в неброской, темной машине, припаркованной в дальнем, неосвещенном углу двора, сидел человек. Он смотрел в мощный бинокль на освещенное окно их квартиры, видя две смутные фигуры за столом. Достал блокнот и, прикрыв фонариком, сделал аккуратную пометку: «Объект «Сирена». Состояние стабильное, эмоциональный фон позитивный. Эмоциональная связь с агентом «Вулкан» укреплена, подтверждена рождением потомства. Риски нестабильности и отклонения от прогнозируемого сценария минимизированы. Этап 3 «Интеграция» считаю завершенным. Готовность к Этапу 4 — «Стабилизация долгосрочная».

Три года. Целая вечность и одно мгновение одновременно. Иногда Анне казалось, что только вчера она, обезумев от боли, гормонов и всепоглощающего страха, вцепилась в руку Максима, слушая первый, пронзительный и яростный крик Егора. А иногда — что эта новая, наполненная смыслом, тихим счастьем и бытовой гармонией жизнь длится всегда, с самого ее рождения.

Их квартира преобразилась до неузнаваемости. Теперь это было не просто жилище, а настоящее гнездо, логово, неприступная семейная крепость. Повсюду виднелись следы беспечного и полноправного маленького хозяина жизни: разбросанные игрушки (Максим приучил его убирать за собой, но следы творческого хаоса оставались всегда), яркие, наивные рисунки карандашом и пальчиковыми красками на специально выделенном участке стены в гостиной (Максим, к ее удивлению, не стал протестовать против этого, сказав: «Пусть творит. Стены не святыня»), стопки детских книжек на полках, мирно соседствующие с его толстыми томами мемуаров полководцев и трудами по военной стратегии. Воздух в квартире был насыщен уютной смесью запахов домашней еды, детского мыла, свежей выпечки и тех самых гиацинтов, которые Максим теперь покупал ей регулярно, с завидной периодичностью, как только старые начинали вянуть, словно поддерживая тот самый «запах весны», с которого началась их история.

Егорка рос удивительным ребенком. Не по годам спокойным, вдумчивым и наблюдательным, с огромными, серьезными глазами цвета грозового неба, точь-в-точь как у отца. Он боготворил Максима и с нетерпением ждал каждого его возвращения. Звук ключа в замке, скрежет поворачивающегося механизма, заставлял мальчика бросать любые, даже самые увлекательные занятия и сломя голову нестись к входной двери с радостным криком: «Папа!». Максим, обычно такой сдержанный и немногословный, подхватывал сына на руки, подбрасывал высоко к потолку, и его суровое, привыкшее к контролю лицо озаряла такая светлая, почти беззащитная и по-детски чистая улыбка, что у Анны каждый раз заходилось сердце от переполнявшей ее нежности.

Он был прекрасным, идеальным отцом. Терпеливым, внимательным, надежным, как скала. Он учил Егорку не просто завязывать шнурки, а завязывать их особым, «морским» узлом, который не развяжется. Чинил с ним сломанные машинки, объясняя принципы работы простых механизмов. На прогулках в лесу учил различать следы зайцев и белок, определять стороны света по мху на деревьях. По вечерам он мог часами сидеть с ним на полу, возводя грандиозные, футуристические замки из Лего, и его большие, сильные, привыкшие держать оружие пальцы с удивительной ловкостью и нежностью управлялись с мельчайшими деталями.

Анна часто наблюдала за ними украдкой, из дверного проема, и думала, что ее жизнь, наконец, обрела черты идеально сбалансированного, отлаженного механизма. Она продолжала работать удаленно, взвешенно подбирая проекты, которые могла выполнять из дома, не в ущерб семье. Максим по-прежнему много времени проводил «на работе», в своих частых командировках, но теперь его отсутствие не было таким пугающим и белым пятном. Оно стало частью их общего, привычного ритма жизни. Он всегда звонил, если задерживался. Всегда возвращался домой, каким бы поздним и изможденным ни был. И в его глазах, когда он смотрел на нее и сына, читалась такая безусловная, глубокая любовь и преданность, что любые призраки прошлого, любые тени Артема и тех несбывшихся снов окончательно потеряли свою власть над ней, рассыпались в прах.

Сны о параллельных, «украденных» реальностях почти прекратились. Изредка они еще приходили, но теперь это были просто размытые, нейтральные, словно выцветшие от времени картинки, не несущие никакой эмоциональной нагрузки, ни боли, ни тоски. Она научилась жить в настоящем. В этом прочном, надежном, теплом и таком желанном настоящем. Она была счастлива. По-настоящему. Глубоко. Спокойно.

---

Подготовка к трехлетию Егорки была в самом разгаре и напоминала приятные, предпраздничные хлопоты. Анна, с активной помощью Иры, которая обожала такие мероприятия, украшала квартиру разноцветными шарами, гирляндами и растяжками с цифрой «3». Егорка, сидя посреди гостиной на полу, с важным и серьезным видом пытался помочь — что на его языке означало активно и с энтузиазмом мешать, пытаясь надуть очередной шар и тут же с хлопком его лопая.

— Ну что, командир, готов принимать парад? — раздался у двери знакомый низкий голос.

Максим пришел раньше обычного, что было приятной редкостью. В руках он держал огромную, внушительную коробку, перевязанную широкой синей лентой.

— Папа! Что это? — Егорка вскочил и, как торнадо, помчался к отцу, уцепившись за его штанину.

— Это тебе, солдат. Но только завтра, понял? Завтра, в самый главный день.

— Понял! — Егорка попытался заглянуть в щель коробки, но Максим с улыбкой ловко убрал ее повыше, за спину.

— Ни-ни. Уговор есть уговор. Терпение — доблесть воина.

Анна подошла к мужу, встала на цыпочки и поцеловала его в немного шершавую от утренней щетины щеку.—Что на этот раз? Ты же помнишь, что в прошлый раз ты чуть не подарил ему настоящий, музейный шлем танкиста, от которого он потом неделю не отлипал.

— Почти угадала, — он хитро подмигнул, что было для него несвойственно и оттого особенно трогательно. — Но это сюрприз. Высшей категории секретности.

Она покачала головой, делая вид, что упрекает, но не могла сдержать улыбки. Его подарки всегда были экстравагантны, нестандартны, но всегда, всегда попадали в точку, вызывая у сына бурю восторга. Он не дарил безликих, штампованных кукол или машинок. Он дарил впечатления, знания, кусочки своего мира. На второе день рождения это был огромный глобус с подсветкой, на котором они теперь показывали Егорке страны. На Новый год — безопасный набор юного химика (под ее бдительным контролем, конечно), с которым они ставили простые опыты. На 2.5 года — настоящую, большую карту звездного неба, которую они вешали в его комнате.

Вечером, уложив перевозбужденного предстоящим праздником Егорку, они сидели на кухне за чашкой чая, составляя список последних, неотложных дел.—Торт я завтра утром сама заберу из кондитерской, — сказала Анна, проверяя заметки на телефоне. — Ира помогает с напитками и закусками. Ты уверен, что Виктор и Олег придут? Может, позвать еще кого-то из твоих сослуживцев? Будет веселее.

Максим медленно пил чай, его взгляд был немного отсутствующим, устремленным куда-то вглубь себя.—Нет, их будет достаточно. Олег, кстати, не сможет. Внезапная командировка. Срочный вызов.

— Опять? — вздохнула Анна, уже привычная к такой практике. — Кажется, твоя загадочная работа забирает его еще чаще, чем тебя самого. Он вообще бывает дома?

— Бывает, — он отпил глоток, и его лицо на мгновение стало привычно непроницаемым, каменным. — Служба есть служба. Кстати, завтра утром мне надо на пару часов заехать в часть. Подписать кое-какие бумаги. К десяти, максимум к одиннадцати вернусь, все успеем подготовить.