Их встречи стали регулярными. Раз, иногда два раза в неделю. Он никогда не предупреждал заранее, за несколько дней, как это делал бы кавалер, но всегда звонил или писал за пару часов, коротко и ясно: «Сегодня вечером свободны? Заеду в семь». Их свидания совершенно не походили на классические свидания. Они были похожи на индивидуальные уроки выживания в условиях современного мегаполиса и личных кризисов.

Он учил ее менять колесо на ее старенькой «Форде-Фокусе». Не просто показал, как это делается, а заставил ее сделать это самой, своими руками, под его спокойным, безразличным к ее стонам руководством. И когда она, вся в грязи и машинном масле, с разбитыми костяшками пальцев, наконец, с громким щелчком накрутила последний болт и встала, вытирая пот со лба, она почувствовала себя не просто победительницей, а сверхчеловеком. Он молча протянул ей пачку влажных салфеток, и в его взгляде она снова увидела то самое одобрение.

Он привозил ее к себе на загородный учебный полигон — конечно, на разрешенную для посещения территорию, — и они часами гуляли по зимнему лесу. Он показывал ей следы зайцев и лис, учил определять стороны света по коре деревьев и муравейникам, разводить костер в сырую погоду. В его присутствии дикий, незнакомый и пугающий мир природы становился понятным, логичным и управляемым. Она начала понимать его язык.

Однажды, когда они сидели на бревнах у уже почти догоревшего костра, и она мелко дрожала от пронизывающего влажного холода, он молча, не глядя на нее, снял свой толстый, грубый вязаный свитер и натянул его ей на голову поверх ее куртки. Свитер был настолько огромным на ней, что закрывал ей бедра, и пах дымом, лесом и им — его простым, чистым, мужским запахом. И она утонула в этом свитере и в этом запахе, чувствуя себя в такой безопасности и под такой защитой, как никогда в жизни даже с Артемом в самые страстные моменты их отношений.

Он никогда не говорил о чувствах. Ни разу. Не произносил слов «нравится», «люблю», «дорогая». Но его забота, его внимание были абсолютными, почти отцовскими, но без оттенка снисхождения. Он помнил, что у нее аллергия на клубнику, и всегда проверял состав десертов в столовой. Он узнал, что она с детства панически боится собак после того, как в пять лет ее укусил соседский дворовый пес, и первое время, когда привозил ее на полигон, оставлял Рекса в вольере, а потом начал постепенно, под своим строгим контролем, знакомить их, учил ее правильным жестам и интонациям.

Однажды вечером они засиделись у нее в квартире, смотря какой-то старый, черно-белый голливудский фильм. Она, утомленная неделей, укрывшись тем самым его свитером, задремала на диване. Проснулась от того, что в комнате было совершенно темно, и только мерцающий экран телевизора отбрасывал на стены призрачные блики. Максим сидел в кресле напротив, но не смотрел на экран. Он смотрел на нее. И в его взгляде, в полумраке, не было ничего от сурового, невозмутимого военного. Там была какая-то бесконечная, тихая, почти трагическая нежность. И усталость. Глубокая, запрятанная на самое дно души усталость, как будто он нес на своих плечах тяжесть, невыносимую для простого смертного.

Увидев, что она проснулась, он не отвел взгляд, не смутился, не стал делать вид, что рассматривает что-то на полке за ней.—Я пойду, — тихо сказал он. — Выспитесь как следует.

В тот вечер, провожая его к двери, она на мгновение, повинуясь внезапному порыву, задержала его руку в своей.—Максим... Спасибо. За все. За все, что вы для меня делаете. Я... я этого не забуду.

Он наклонился, и его лицо на секунду оказалось совсем рядом. Он не поцеловал ее в губы. Он лишь на мгновение, легко, как пух, прижался губами к ее лбу. Это был не поцелуй-страсть. Это была печать. Тихое, молчаливое, но нерушимое обещание защиты и верности.—Спи. Завтра будет новый день.

После его ухода она подошла к окну. На улице снова шел снег, крупный и неторопливый, укутывая город в белый, безмолвный ковер. И она подумала, что, возможно, настоящее счастье — это не страсть, не огонь, не буря эмоций и не громкие, пафосные слова. Возможно, счастье — это тишина. Та самая тишина, что царила между ними. Тишина, в которой тебе не нужно ничего доказывать, ни перед кем раскрываться, играть роли. Тишина, в которой тебя принимают и, возможно, даже любят. Молча. Без слов. Только делами. Только присутствием.

Она посмотрела на свой планшет с незаконченными проектами, на горшок с гиацинтами на подоконнике, которые уже отцвели, и их аромат почти исчез, но они все еще напоминали о том морозном вечере, когда в ее жизнь, словно танк, проломив все барьеры, вошел этот странный, молчаливый, не от мира сего мужчина. И она поняла, что ее навязчивые, изматывающие сны об Артеме стали приходить все реже. А когда приходили, они были блеклыми, неяркими, как выцветшие от времени фотографии, не вызывающими ни боли, ни тоски. Боль ушла. Ее место постепенно, но неуклонно занимало что-то новое. Что-то прочное, надежное, настоящее, как гранит. Как его рукопожатие.

Она не знала, не могла даже предположить, что в это самое время Максим, отъехав от ее дома и свернув в безлюдный промышленный район, остановил машину в темном переулке. Он достал не свой личный смартфон, а другой, маленький, защищенный аппарат с монохромным экраном. Его лицо в свете дисплея снова стало жестким и отстраненным, маской солдата. Он отправил короткое сообщение, состоящее из одного кодового слова: «Стабильность. Этап 2».

Получив почти мгновенный ответ «Принято. Продолжайте наблюдение», он стер сообщение, завел машину и поехал в ночь. К своей другой, настоящей жизни. К жизни, где он был не молчаливым, заботливым Максимом, а агентом, выполняющим сложное и многогранное задание под кодовым названием «Сирена». Задание, в котором Анна была не объектом его зарождающихся чувств, а всего лишь целью. Средством для достижения чего-то гораздо более важного и страшного.

Прошло три месяца. Три календарных месяца, которые в субъективном времени Анны растянулись в целую эпоху мирного, светлого существования. Они не перевернули ее мир с ног на голову — они мягко, но неумолимо поставили его на место, выровняли по оси, заданной твердой рукой Максима. На то самое место, где должно быть покойно, тепло, безопасно и… предсказуемо.

Она все еще работала в студии, все еще сражалась с причудами состоятельных клиентов, убеждая их, что фиолетовый бархат в сочетании с сусальным золотом — это атавизм, а не признак хорошего вкуса. Но теперь это не было для нее бегством от реальности в чужие, идеально спроектированные миры. Это была просто работа, профессия, которая приносила доход и даже удовольствие, но не определяла больше всю ее жизнь. Ее жизненное пространство постепенно, но верно перемещалось в другое измерение — измерение, центром которого был Максим.

Их отношения со стороны могли бы показаться странными, даже скучноватыми для любителя страстей. Они не были похожи на бурный, полный неожиданностей роман. Это было скорее медленное, уверенное, неотвратимое врастание друг в друга, как врастает в землю корень дерева. Максим никогда не давил, не требовал постоянного внимания, не устраивал сцен ревности или выяснений отношений. Он просто был. Стабильной, незыблемой константой в ее прежде таком хаотичном и травмирующем мире. Его присутствие было похоже на прочный тыл, о который можно опереться спиной, зная, что он не подведет.

Однажды вечером, в одну из редких, почти драгоценных ночей, когда у него не было «ночных дежурств» или «внезапных учений», они сидели у нее на кухне, в ее старой, но теперь такой уютной квартире. Анна что-то чертила на планшете, делая пометки для нового проекта — редизайна кафе. Максим, сидя напротив, с невероятной концентрацией и аккуратностью чинил сломавшуюся дверцу кухонного шкафчика, которая годами висела криво. Тишина в комнате была теплой, живой, наполненной не пустотой, а глубинным смыслом совместного бытия. Вдруг он отложил отвертку, положил ее на стол с тихим, но отчетливым щелчком.