— Это... возможно, — тихо, почти про себя, сказала Елена. Она смотрела на языки пламени, пляшущие в жерле печи, и в ее глазах отражались эти живые огни. — Когда мы вместе, в одном помещении, наши «нити», как ты говоришь, Света, сплетаются. Мы видим больше. Чувствуем острее. Мы могли бы... попробовать сфокусироваться. Как линза. Навести общий луч на Орлова. Узнать, что он боится больше всего. Не как начальник, а как человек.

— Его ахиллесова пята, — кивнул Максим. — У каждого человека она есть. Даже у такого, как он. Даже у дьявола есть своя слабость. Мы должны ее найти.

Анна смотрела на мужа, и в ней росло новое, странное, головокружительное чувство — гордость. Он не просто солдат, следующий приказам. Он был стратегом. Тактиком. Лидером. И теперь он не вел в бой безликих агентов. Он вел их. Ее. И ее сестер. В бой за их же свободу.

— Я согласна, — сказала она, и ее голос прозвучал твердо. — Мы должны попробовать. Мы не можем вечно бегать.

— И я, — сказала Светлана, и ее глаза блестели. — Это... правильно. Так должно быть.

— Что ж, — Елена развела руками с театральным вздохом, но в ее взгляде читалось мрачное оживление. — Похоже, мы официально вступаем в войну. О'кей. Я всегда знала, что это случится. Давайте воевать. Но по-умному.

Они просидели за столом до глубокой ночи, разрабатывая первые, осторожные шаги. Максим, как опытный лектор, рисовал на планшете схемы, объясняя структуру организации Орлова, ее финансирование через подставные фонды, ключевых игроков — Виктора, начальника технического отдела, пару «серых кардиналов» из администрации. Алиса, с ее криминальными связями и знанием теневых сторон Москвы, предлагала каналы для получения дополнительной информации и распространения дезинформации. Анна, Елена и Светлана набрасывали первые, робкие идеи о том, как технически объединить свои дары для такой неслыханной атаки.

Было решено, что «Лавка Судьбы» официально откроется ровно через неделю. Алиса через свои, проверенные десятилетиями контакты найдет надежных, неподкупных подставных лиц для формального управления. Максим обеспечит техническое оснащение для круглосуточного наблюдения за магазином и прилегающими улицами. А женщины, начиная с завтрашнего дня, начнут свои первые «сеансы» или «медитации» — попытки коллективно, как антенна, настроиться на образ Сергея Орлова и попытаться вычленить из хаоса вероятностей его главную уязвимость.

Когда совет войны был официально объявлен оконченным и все начали расходиться по своим углам — Алиса и Елена молча поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где располагались спальни, Светлана устроилась на широком диване рядом с Егоркой, накрывшись своим пледом, — Анна и Максим остались одни у догорающей печи.

Неловкое, тяжелое молчание повисло между ними. Было слышно, как трещит последнее полено и завывает ветер в печной трубе. Они были вместе, но их разделяла пропасть из лжи, боли и невысказанных обид.

— Спасибо, — тихо, почти шепотом, сказала Анна, не глядя на него. — За то, что ты сделал. За то, что пришел. За... план.

— Я обещал, — он тоже смотрел на огонь, его профиль в отсветах пламени казался высеченным из камня. — И я всегда держу слово. Теперь это мой главный и единственный принцип.

— Максим... — она подошла к нему ближе, чувствуя, как дрожат ее колени. — То, что было между нами... вся эта ложь, каждый день, каждое слово... я не знаю, смогу ли я когда-нибудь это забыть. Простить.

— Я не прошу тебя забыть, Анна, — он повернулся к ней, и в его глазах, этих всегда таких скрытных и холодных глазах, была та самая, давно забытая уязвимость, которую она видела лишь в самые сокровенные моменты их прошлой жизни. — И не прошу простить. Не сейчас. Я прошу тебя дать мне шанс. Шанс доказать, что мое место здесь. С тобой. С нашим сыном. Что я заслуживаю твоего доверия. Пусть не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь.

Она смотрела на него, на этого сильного, несгибаемого, прошедшего через многое мужчину, который сейчас стоял перед ней с обнаженной душой, без всякой защиты. И она поняла, что, несмотря на всю боль, на всю горечь, на всю ярость, она хочет дать ему этот шанс. Потому что в его глазах она видела не агента «Вулкана», не тюремщика, а Максима. Ее Максима. Того, кто любил ее, пусть и под маской, но любил по-настоящему. И того, кто был отцом ее ребенка.

— Мы начнем с чистого листа, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Не сразу. Не сегодня. Нам придется идти медленно. Очень медленно. Но мы начнем. Сейчас. С этого момента.

Он кивнул, и его плечи, всегда такие напряженные, слегка расслабились, будто с них сняли непосильный груз. Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Она посмотрела на его ладонь — сильную, со шрамами, знакомую до боли. И после мгновения колебания, будто переступая через невидимый барьер, она положила свою руку в его. Его ладонь была теплой, шершавой, живой. И невероятно знакомой.

— Я научусь быть тем, кому ты можешь доверять, — прошептал он, сжимая ее пальцы. — Я научусь быть просто Максимом.

Они стояли так, держась за руки, у потухающей печи, слушая, как за толстыми стенами старого сруба воет и бушует вьюга. Впереди была война. Скрытая, тихая, но оттого не менее смертоносная. Но в этот миг, в зыбком круге света от керосиновой лампы, в тепле и тишине старого дома, в кругу тех, кто против всякой логики стал ее новой, настоящей семьей, Анна впервые за долгие месяцы почувствовала, что она не жертва обстоятельств. Она — воин. У нее есть щит и есть меч. И у нее есть своя армия.

Она посмотрела на спящего сына, на его безмятежное личико, на силуэты своих сестер за дверью, на руку мужа — пока еще чужого, но уже не врага — в своей руке. И тихо, про себя, повторила слова Елены, которые теперь стали их общим девизом: «Давайте воевать».

Они были в кругу своих. И это знание, как самый прочный щит, закрывало их от внешнего мира. Это делало их сильными. Это делало их опасными. И, возможно, в эту длинную зимнюю ночь, в глубине подмосковного леса, в этом «Гнезде», это делало их почти что непобедимыми.

Тишина в «Гнезде» на рассвете была особой, густой и звенящей, как натянутая струна. Ее нарушало лишь мерное, уютное потрескивание дров в печи-голландке, дававшее жизнь всему дому, и ровное, безмятежное дыхание Егорки, спящего в крепких, детских снах. Анна проснулась первой. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к непривычной симфонии старого сруба — скрипу вековых половиц, утробному гулу ветра в печной трубе, доносящемуся из-под крыши воркованию голубей. Рядом, на отдельном матрасе, спал Максим. Они с ним пока не решались делить одну кровать — между ними лежала целая пропасть, вымощенная ложью, болью и невысказанными словами. Физическая близость казалась кощунством, когда эмоциональный мост был все еще разрушен.

Он спал беспокойно, его сон был полем боя. Лицо подергивалось в такт внутренним схваткам, скулы были напряжены, губы шептали что-то неслышное, обрывочное — то ли приказы, то ли мольбы. Она смотрела на него, на этого человека-загадку, и чувствовала в груди странную, противоречивую алхимию чувств — острую жалость к его изломанности, холодный, справедливый гнев за все пережитые унижения, и — предательски, глубинно — остатки той самой, давней, животной привязанности, которую не смогли окончательно убить даже ложь и предательство. Он был здесь. Он сжег за собой все мосты. Ради них. Ради нее и Егора.

Осторожно, как мать, боящаяся разбудить больного ребенка, она поднялась с матраса, на цыпочках пересекла прохладный пол и вышла в основное помещение. Светлана уже была там. Она сидела за массивным деревянным столом, перед ней стояла глиняная чашка с дымящимся травяным чаем, пахнувшим ромашкой и чабрецом, а в ее тонких, изящных пальцах перебиралась колода старинных, потрепанных временем карт. Это были не карты Таро, а что-то более архаичное, с выцветшими изображениями растений, животных, небесных светил и сложных геометрических символов.