— Доброе утро, — тихо сказала Анна, чтобы не нарушить утреннюю медитативную тишину.—Доброе утро, родная, — Светлана обернулась и улыбнулась своей мягкой, всепонимающей улыбкой, но в глазах у нее читалась напряженная сосредоточенность. — Ночь была неспокойной. Лес полон тревожных шепотов, ветер приносит отголоски далекой погони. Но здесь, внутри наших стен... пока царит мир. Хрупкий, но мир.
— Что это? — Анна кивнула на карты, присаживаясь рядом.—Один из многих инструментов, — Светлана бережно перевернула одну из карт. На ней был изображен гордый, тощий волк, замерший на самом краю темного обрыва и вглядывающийся в бездну. — Я не гадаю на будущее, Анна. Я... настраиваюсь. Как настраивают музыкальный инструмент. Карты, их символизм, помогают сфокусировать намерение, задать вопрос Вселенной. Сегодня нам понадобится вся наша сосредоточенность. Помнишь?
Анна кивнула, чувствуя, как в животе завязывается знакомый холодный узел. Сегодня был день «X». День их первой совместной, сознательной атаки. Попытки не просто заглянуть, а ворваться в самое сердце логова Орлова, в его сознание.
Одна за другой, словно по незримому сигналу, проснулись Елена и Алиса. Завтрак — простая овсяная каша с медом — прошел в почти монастырском, сосредоточенном молчании. Даже Егорка, обычно непоседливый и болтливый, чувствовал витавшее в воздухе напряжение и притих, покорно ковыряя кашу ложкой и украдкой поглядывая на взрослых. Максим, вернувшись с утреннего обхода периметра, помогал Алисе финально проверять спутниковую связь и датчики движения, расставленные по границе участка. Он двигался с присущей ему выверенной, военной эффективностью, но Анна замечала, как его взгляд раз за разом задерживается на ней — проверяя, поддерживая, спрашивая молчаливого разрешения на свое присутствие в этом новом для него качестве.
После завтрака они собрались в гостиной, в самом ее центре. Алиса зажгла несколько толстых восковых свечей, чей трепещущий свет отбрасывал на стены из темных бревен причудливые, пляшущие тени, и приглушила основное освещение. Светлана разложила на большом деревянном столе свою карту с волком на краю обрыва, а также принесла и разложила по окружности несколько пучков засушенных растений — горькую полынь, колючий чертополох и зверобой, чьи желтые цветки казались крошечными солнцами.
— Полынь — чтобы отсечь посторонние влияния и очистить пространство, — тихо пояснила она, словно совершая священнодействие. — Чертополох — для защиты от враждебных вибраций. Зверобой — чтобы усилить нашу внутреннюю силу и ясность. Это не магия, девочки. Это психология. Ароматы и символы помогают мозгу войти в нужное состояние.
Елена принесла свой большой, потрепанный эскизный альбом и несколько угольных карандашей. Ее руки были испачканы черным до локтей, словно она уже провела несколько часов в напряженной работе.—Я буду пытаться фиксировать образы, тени, ощущения. То, что не получится выразить словами. Рука иногда знает больше, чем голова.
Максим и Алиса встали по обе стороны от импровизированного круга, выполняя роль стражей, наблюдателей и якорей, связывающих их с реальностью. Их работа была не менее важна — они должны были вовремя заметить любую внешнюю угрозу и, если что-то пойдет не так внутри круга, мягко вернуть их назад.
— С чего начнем? — спросила Анна, садясь между Светланой и Еленой и чувствуя, как ладони у нее становятся влажными от волнения.
— Со связи, — сказала Светлана, и ее голос зазвучал мелодично и гипнотически. — Мы все, так или иначе, связаны с Сергеем Орловым. Я — через годы принуждения, через нити страха и подавления, что опутали мою жизнь. Елена — через боль прошлых экспериментов, через шрамы, оставленные его системой на ее душе. Ты, Анна, — через Максима, который был его орудием, и через свою уникальную ценность для него как «объекта». Мы используем эту больную, но прочную связь как мост. Закройте глаза. Дышите глубоко и ровно. Вдох... выдох... Ищите внутри себя тот самый клубок, тот холодный узел, который тянется к нему. Не сопротивляйтесь ему. Не боритесь. Просто почувствуйте его. Признайте его существование.
Анна закрыла глаза, откинув голову на спинку стула. Сначала в голове был настоящий хаос — обрывки страха, всплывающие сомнения, яркие, как вспышки, воспоминания о желтой папке, о ледяном взгляде Максима-агента, о собственном унижении. Она мысленно отодвигала их, как занавес, сосредотачиваясь на ритме собственного дыхания. Вдох через нос, наполняя легкие прохладным воздухом... выдох через рот, выпуская вместе с воздухом напряжение... Постепенно внутренний шум начал стихать, уступая место странной, звенящей пустоте. И тогда, в этой тишине, она почувствовала это. Тонкую, холодную, как стальная струна для пианино, нить, уходящую из самого ее нутра куда-то в непроглядную темноту. Она была болезненной, эта нить. Она жгла изнутри, напоминая о своем существовании едва ли не физической болью.
И тут же рядом, в этом общем медитативном пространстве, она ощутила другие, яркие и сильные присутствия. Теплое, шелковистое, переливающееся сияние Светланы. Яркий, яростный, почти необузданный огонь Елены, готовый вырваться наружу и сжечь все на своем пути. И их нити, такие же холодные и болезненные, переплетались с ее собственной, сплетаясь в тугой, прочный канат, уходящий в неизвестность, в самое сердце вражеской крепости.
— Я веду, — прошептал голос Светланы, звучавший теперь не снаружи, а прямо в ее сознании, будто рождаясь в нем самом. — Держитесь за мою нить. Идите за мной. Доверьтесь.
Анна мысленно ухватилась за этот шелковистый, теплый свет и позволила ему вести себя сквозь мглу и хаос. Они двигались по этому канату, как альпинисты по натянутому над пропастью тросу. Обрывки образов, звуков, запахов начали проноситься перед ее внутренним взором с кинематографической четкостью. Кабинет. Большой, полированный до зеркального блеска дубовый стол. Тлеющая сигара в массивной пепельнице. Чья-то рука с обручальным кольцом на безымянном пальце, лежащая на столе... Стоп. У Орлова было обручальное кольцо? Она никогда не думала о нем как о человеке, способном на обычную семейную жизнь. Он был функцией, явлением, силой. Не мужем.
— Он не носит его сейчас, — голос Елены прозвучал в общем пространстве, словно эхо, идущее сквозь время. — Но он хранит. В верхнем, левом ящике своего рабочего стола. Запертом. Это его слабость. Его незаживающая рана. Его боль.
Образ сменился, поплыл, как в калейдоскопе. Молодая женщина с большими, темными и невероятно печальными глазами. Черно-белая фотография в тонкой серебряной рамке. Потом — стерильная белизна больничной палаты. Резкий, тошнотворный запах антисептиков и лекарств. И всепроникающее, гнетущее, разъедающее душу чувство вины. Чувство, которое стало частью самого существа человека.
— Его жена, Татьяна, — голос Светланы был полон странной жалости. — Она умерла. Рак, четвертая стадия. Он считает, что не смог ее защитить, не смог найти лучших врачей, не смог заплатить за чудо вовремя. Он считает себя слабым. И потому люто, патологически ненавидит слабость в других. Видит в ней угрозу.
Они плыли дальше, как призраки, по извилистому течению его памяти, его страхов, его демонов. Анна видела его молодым, на войне, в грязи и крови чеченских или афганских ущелий, принимающим тяжелые, бесчеловечные решения, от которых зависели жизни десятков людей. Видела, как из молодого, идеалистичного, верящего в справедливость офицера он постепенно, год за годом, превращался в того холодного, циничного, безжалостного стратега, которого знала теперь. Видела момент, когда он, окончательно разуверившись в людях, решил взять контроль над хаосом в свои руки, создав свою систему.
— Он верит, что он — пастух, а мир — стадо безумных овец, — прозвучал голос Максима. Он не был частью их круга, но его слова, как казалось, доносились извне, помогая интерпретировать, накладывать логику на хаос видений. — Он видел, что случается, когда сила, дар, талант оказываются в руках неподготовленных, слабых или просто глупых людей. Он создал свою систему контроля, чтобы предотвратить хаос. Но система, как раковая опухоль, поглотила его самого. Он больше не видит людей. Он видит активы, объекты, инструменты.
