Она смотрела ему в глаза и видела в них не расчетливый блеск агента «Вулкан», а растерянность, страх и боль обычного мужчины, чувствующего, как уходит почва из-под ног. Это было опасно. Опасно, потому что заставляло ее усомниться в его абсолютной черноте, будило в глубине души остатки той самой, настоящей любви, что когда-то, казалось, согревала их дом.

— Я знаю, — прошептала она, и ее собственный голос прозвучал хрипло.

Он обнял ее, прижал к себе с такой силой, будто боялся, что она исчезнет, рассыплется в прах. Его объятия были крепкими, почти отчаянными, в них не было привычной уверенности, лишь страх потери.—Ничего не меняй, ладно? — его горячее дыхание обожгло ее щеку. — Пусть все остается как есть. Все так... как должно быть. Просто и понятно.

Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как ее собственная, выстраданная боль смешивается с чем-то еще — с едкой жалостью? С отголоском той самой, отравленной, но когда-то живой любви? Ее руки повисли плетьми, она не могла заставить себя обнять его в ответ.

— Все так и будет, Макс, — солгала она, глядя в стену поверх его плеча, на тень, отбрасываемую торшером. — Все будет как должно. Как всегда.

Но она знала, что это была наглая, циничная ложь. Все уже изменилось безвозвратно. Она изменилась. И «Лавка Судьбы» с ее будущими ароматными свечами и яростными картинами была тому живым, пульсирующим доказательством. Скоро, очень скоро он об этом узнает. И тогда им обоим, этому странному тандему жертвы и тюремщика, мужа и агента, предстоит сделать свой окончательный, бесповоротный выбор.

Пока она стояла в его объятиях, в ее сознании, без всякой боли, легко и естественно, как вспышка света, мелькнуло короткое, но очень яркое видение. Она увидела его — стоящим в строгом, безоконном кабинете перед генералом Орловым. Его лицо было мертвенно-бледным, скулы напряжены до предела. Орлов что-то кричал, тыча длинным, костлявым пальцем в большой экран, где была ее фотография — та самая, счастливая, со смеющимся Егоркой. И Максим... Максим смотрел на начальника не с привычной покорностью солдата, а с холодной, немой, животной ненавистью.

Видение исчезло так же быстро, как и появилось, оставив после себя не облегчение, а горький, сложный привкус и целое море новых, мучительных вопросов. Что, если он не просто бездушный винтик? Что, если он тоже, по-своему, стал заложником этой системы, ее правил и ее жестокости? Что, если он тоже ищет выход из лабиринта, но не знает как?

Но она не могла, не имела права позволить себе эту мысль. Не сейчас. Слишком велик был риск ошибиться. Слишком многое — жизнь ее сына, свобода ее новых подруг, ее собственная душа — было поставлено на карту в этой опасной игре.

Она медленно, но неуклонно высвободилась из его объятий, чувствуя, как ее тело стало ватным от перенапряжения.—Пойду, проверю Егорку. Послушаю, как он дышит.

Он кивнул, и пока она отступала, его взгляд снова стал непроницаемым, отстраненным, стены агента «Вулкан» опустились, скрывая уязвимого человека. Солдат снова взял верх.—Иди. Я скоро.

Анна вышла из гостиной, чувствуя, как почва под ногами не просто уходит, а превращается в зыбучий песок. Ее мир раскалывался на две неравные, враждующие части, и она балансировала на острейшем лезвии между ними. С одной стороны — ложь, ставшая ее ежедневной реальностью, теплая, удобная и смертельно опасная клетка. С другой — горькая, холодная, разрушительная правда, которая могла все уничтожить.

Но была и третья, новая реальность. «Лавка Судьбы». Ее сестры по дару и по несчастью. Ее пробуждающаяся, дикая сила. И ее сын, ради светлой улыбки которого она была готова на все. Даже на то, чтобы окончательно стать той, кого она сама когда-то боялась, — Сиреной, которая больше не поет для своих хозяев, а своими песнями разбивает их корабли о скалы собственной ярости и воли к свободе.

Ветер злился за окном, не просто раскачивая голые, скрюченные ветки старых кленов, а яростно хлестая ими по стеклам, словно пытаясь прорваться внутрь, в искусственный рай их квартиры. Он завывал в водосточных трубах низким, зловещим басом, и этот звук сливался с нарастающей паникой в душе Анны. Она стояла на кухне, механически помешивая овощной суп для Егорки, и чувствовала, как это завывание становится саундтреком ее внутреннего состояния — хаотичного, порывистого, готового вот-вот сорваться в шторм.

С момента их первой тренировки в заброшенной оранжерее прошло три недели. Три недели жизни по лезвию бритвы. Ее успехи в контроле над даром были, но они давались ценой невероятного напряжения. Она научилась, сосредоточившись до головокружения, получать смутные, размытые ответы на простые, бытовые вопросы: «Успеет ли Егорка с прогулки до дождя?», «Найду ли я свободное такси на этом перекрестке?», «Придет ли Светлана на встречу вовремя?». Это стоило ей приступов мигрени и изматывающей усталости, будто она пробежала марафон, но уже не выбивало из колеи на весь день, не оставляло беспомощной и рыдающей. Она научилась скрывать эти мгновенные уходы в себя, прикрываясь задумчивым или слегка рассеянным видом, что вполне соответствовало образу творческой личности.

Но ее вторая, главная роль — роль идеальной жены Максима — давала все более опасные трещины. Он стал другим. Не просто бдительным, а гипервнимательным. Его опека, ранее ненавязчивая, стала удушающей. Он стал звонить ей по нескольку раз в день, не по делу, а просто «услышать голос», «узнать, как дела». Но за этой показной нежностью скрывался зонд разведчика. Его вопросы, всегда задаваемые мягко, с улыбкой, стали дотошными и детальными: «А что именно ты искала в той антикварной лавке на Петровке? Описывай!», «А кто еще был в кофейне, кроме тебя? Может, знакомые?», «А о чем вы так оживленно беседовали с той художницей, Еленой? Она, кажется, довольно замкнутая». Это не было грубым допросом. Это было тонкое, изощренное ввинчивание лезвия под ногти, попытка выудить малейшую нестыковку в ее легенде.

Он также стал физически более навязчивым. Его прикосновения участились — он постоянно брал ее за руку, поправлял прядь волос, обнимал за талию, проходя мимо. Его объятия перед сном длились дольше, становясь не объятиями любящего мужа, а сковывающими движениями тюремщика, проверяющего, не пытается ли пленник вырваться. Он как будто пытался цементом своей лже-нежности заделать ту невидимую, но ощутимую трещину, что пролегла между ними. И от этого Анне было только хуже. Каждое его прикосновение жгло кожу, каждое ласковое слово отдавалось эхом лжи в ее ушах. Она отвечала ему тем же, но ее улыбки были все более натянутыми, похожими на оскал, а поцелуи — все более короткими и сухими, как ритуальное прикосновение.

Однажды вечером, укладывая Егорку и напевая ему колыбельную, она вдруг почувствовала на себе тяжелый, пристальный взгляд. Она обернулась. Он стоял в дверях детской, опираясь о косяк, и выражение его лица было странным и двойственным — в нем читалась и глубокая, неподдельная грусть, и каменная, неумолимая решимость.

— Мы бываем с тобой так редко, — тихо сказал он, и его голос прозвучал приглушенно, будто из другого измерения. — Как раньше. Помнишь, до Егора? Мы могли уехать на выходные просто так, никуда не торопясь. Может, повторим? В эти выходные? Только мы вдвоем? Мама уже согласилась посидеть с внуком.

Ледяная рука сжала ее сердце, перехватив дыхание. Целые выходные наедине с ним? Сорок восемь часов под его неусыпным, анализирующим контролем, без возможности вырваться к сестрам, без спасительного присутствия Егорки, который был ее главным щитом и оправданием? Это был настоящий кошмар, ловушка, из которой не было выхода.—Я бы с радостью, Макс, правда, но... ты же знаешь, у меня адский дедлайн по проекту «Лофт». И мы с Ирой договорились в субботу поехать на склад за тканями, он только по субботам работает...

— Отмени, — произнес он мягко, но с той стальной-волей, что не оставляла пространства для маневра. Его глаза, казалось, просвечивали ее насквозь. — Проект подождет пару дней. Ира поймет, ты же ее лучшая подруга. Мне это действительно важно. Нам важно.