В его тоне не было просьбы. Это был приказ, замаскированный под заботу. Агент «Вулкан» мягко, но недвусмысленно напоминал объекту «Сирена», кто здесь держит ниточки. Кто хозяин положения.

Она почувствовала слепой, яростный прилив гнева, едва не вырвавшийся наружу, но с силой подавила его, опустив глаза и делая вид, что поправляет одеялко на Егорке.—Хорошо. Как скажешь. Куда ты хочешь поехать?

— Я все уже продумал. Сюрприз, — он улыбнулся своими редкими, красивыми губами, но его глаза оставались серьезными и холодными, как озера в пасмурный день.

Он развернулся и ушел, а Анна осталась стоять над кроваткой сына, сжимая деревянные перила так, что суставы пальцев побелели. Она не могла позволить этому произойти. Это была катастрофа. Ей срочно нужен был железный, непробиваемый предлог. Внезапная болезнь? Но он бы вызвал своего, «проверенного» врача. Срочный вызов от важного заказчика? Он бы проверил звонок. Он проверял все. Его паранойя, ставшая профессией, была ее главным тюремщиком.

В ту ночь она почти не сомкнула глаз. Ее мучили кошмары, в которых она бежала от него по бесконечному, темному лабиринту с колоннами, как в их подъезде, а его голос, то ласковый, то ледяной, эхом разносился по коридорам: «Я люблю тебя, Анна. Ты никуда не денешься. Ты моя». Она просыпалась в холодном поту, сердце колотилось, как птица в клетке.

---

На следующее утро Максим ушел на работу раньше обычного, сославшись на срочное совещание. Егорку отвезли в садик. Анна пыталась заставить себя работать, сесть за планшет, но мысли путались, превращаясь в хаотичный вихрь страха и ярости. Она сидела перед холодным экраном, и четкие линии интерьера, которые она вырисовывала, расплывались в мутные, угрожающие пятна. Отчаяние, старое и знакомое, снова накатывало на нее, грозя вылиться в новый, неконтролируемый приступ дара — прорыв в такое будущее, из которого она не сможет вернуться. Она не могла этого допустить. Она должна была сохранять кристальную ясность ума. Быть сильнее.

И в этот момент ее неожиданное спасение пришло оттуда, откуда она не ждала и вовсе не хотела его видеть.

Резкий, настойчивый, почти истеричный дверной звонок прозвучал, заставив ее вздрогнуть и уронить стилус. Она не ждала никого. Не было назначено доставок, визитов соседей. С предчувствием беды она подошла к глазку, и кровь отхлынула от ее лица.

За дверью стоял Артем.

Но это был не тот ухоженный, самоуверенный Артем, которого она знала. Его дорогое кашемировое пальто было помято и забрызгано грязью, лицо — покрыто щетиной в несколько дней, осунувшееся, с проступающими скулами. Темные, почти фиолетовые круги под глазами говорили о бессонных ночах. Но самое страшное были его глаза — некогда насмешливые, полные дерзкого огня, сейчас они были пустыми, полными такой бездонной, животной тоски, что Анна на мгновение забыла о своей ненависти и почувствовала нечто вроде жалости.

Что ему нужно? Почему он здесь? Это ловушка? Провокация по приказу Орлова? Или... что-то другое?

Она медленно, с скрипящим сердцем, открыла дверь, оставив цепочку.—Артем. Что ты здесь делаешь?

— Анна, — его голос был хриплым, сорванным, с явной нотой надрыва. — Пожалуйста. Умоляю. Мне нужно с тобой поговорить. Всего пять минут. Десять.

— У нас с тобой не может быть ничего общего, тем более разговоров.—Есть! — он схватился за дверной косяк так, что его пальцы побелели от напряжения. — Ради Бога, Анна, ради всего святого! Это не про нас. Это важно. Это касается... твоей безопасности. И твоего сына. Егорки.

Упоминание о сыне, как всегда, пронзило ее насквозь, отключив холодный рассудок и включив материнский инстинкт. Она колебалась. Это все еще могла быть уловка, игра на ее самых больных точках. Но ее дар, та самая внутренняя, натренированная за последние недели чувствительность, молчала, не подавая сигналов тревоги. Она не чувствовала от него лжи или прямой угрозы. Лишь отчаянную, гнетущую, почти физически ощутимую искренность и боль.

С силой, будто отрывая от себя, она захлопнула дверь, с грохотом отстегнула цепочку и снова открыла.—Пять минут. И говори тихо. — Она пропустила его в прихожую, но не предложила пройти дальше, в гостиную. Они остались стоять друг напротив друга на холодном кафеле, как враги, заключившие временное перемирие на нейтральной территории.

— Что случилось? — спросила она, скрестив руки на груди в защитном жесте.

Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то новое — не покаяние и не раскаяние, а какое-то ожесточенное, дошедшее до предела отчаяние.—Ольга... она меня кинула. Обобрала до нитки, до последней копейки. Подчистую. Счета, машину, даже часы, которые отец оставил... все. И скрылась. Кажется, в Таиланд.

Анна промолчала. Она почти не чувствовала того злорадного удовлетворения, которого, как ей казалось, заслуживал этот человек. Была лишь усталость и горькое «я же говорила».

— Но это... это ерунда, цветочки, — он провел рукой по лицу, и она заметила, что его пальцы дрожат. — Главное... главное, что я был полным, законченным, беспросветным идиотом. Я думал, что я такой умный, что я всех надул, что играю в свою игру, а они у меня на крючке. А оказалось, что это они играли мной. Как марионеткой.

«Они». Это слово повисло в воздухе между ними, тяжелое, насыщенное смыслом, как свинцовая туча.

— Кто «они», Артем? — переспросила она, хотя прекрасно знала ответ.

— Те, для кого я работал. Работаю. — Он горько, беззвучно усмехнулся, больше похоже на гримасу. — Ты же нашла папку, да? В кабинете. Я почти уверен. Максим потом чуть с катушек не съехал, у них там была настоящая гроза, все ходили по струнке. Переполох на всю организацию.

Анна почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Он знал. Как черт побери, он мог знать? Она была так осторожна!—Я не знаю, о чем ты. Какая папка?

— Не притворяйся, Анна, ради всего святого, хватит! — его голос сорвался на крик, и он тут же понизил его до страшного шепота, инстинктивно озираясь, будто боялся, что из-за угла уже слушают. — Я видел тебя в тот день, после дурацкого дня рождения. Ты вышла из кабинета, и у тебя было такое лицо... точно такое же, как у меня, когда я наконец все понял про Ольгу. Лицо человека, у которого земля ушла из-под ног. Ты все прочитала. Про объект «Сирена». Про агента «Вулкан». Про меня... про агента «Зефир». Смешно, да? «Зефир».

Услышав его оперативный псевдоним, произнесенный вслух его же устами, она содрогнулась. Так он и правда был одним из них. Не просто связанным, а прямым участником этого ада.

— Зачем ты пришел? — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло. — Чтобы извиниться? Слишком поздно для извинений, Артем. Слишком.

— Чтобы предупредить тебя! — он сделал резкий шаг к ней, и она инстинктивно отпрянула, прислонившись к стене. — Они не шутят, Анна! Ты не понимаешь, с кем имеешь дело! Орлов... Орлов... он не позволит тебе выйти из-под контроля. Никогда. Ты для него не человек. Ты — актив. Очень ценный, очень хрупкий и очень опасный актив. И если он почувствует, что ты выходишь из повиновения, что твой дар становится неуправляемым или, что еще хуже, направляется против них...

— Что? Что он сделает? — ее собственный шепот стал едва слышным.

— Он заберет у тебя сына, Анна! — выдохнул Артем, и в его широко раскрытых глазах стоял неподдельный, несимулированный ужас. — Он использует Егора, как козырь, чтобы ты пела для него, как та самая сирена! Делала бы то, что он прикажет! Или... или просто изолирует тебя. В такое место, откуда не возвращаются. Какую-нибудь «лабораторию» за колючей проволокой. Я слышал разговоры на эту тему. Ты для них либо инструмент, либо угроза. Третьего не дано. И если ты перестанешь быть удобным инструментом...

Слова Артема падали, как удары молота по наковальне, подтверждая ее самые страшные, самые потаенные кошмары. Но почему? Почему он, предатель, вдруг решил предупредить свою жертву? В чем его интерес?

— Почему ты мне все это рассказываешь? — спросила она, вглядываясь в его изможденное лицо, пытаясь найти в нем ложь. — Разве ты не один из них? Разве твоя верность не присяге?