— Я был! — в его голосе послышались слезы, и он с силой сглотнул. — Я был молодым, глупым, амбициозным идиотом, который верил, что служит великой цели, какой-то высшей справедливости. Контроль над хаосом, стабильность, национальная безопасность... все эти громкие слова. А на деле... на деле это просто грязь, ложь и манипуляции. Но потом... потом я встретил тебя. И мое задание... наблюдать за тобой, втереться в доверие... оно перестало быть просто заданием. Я влюбился в тебя. По-настоящему. Глупо, по-детски, безрассудно.

Он говорил это с такой горькой, неприкрытой страстью, что ей стало не по себе, стало жаль его и одновременно противно.

— Когда Орлов узнал, что я вышел из-под контроля, что мои чувства к тебе настоящие, а не часть легенды... он отстранил меня от операции. Обозвал «ненадежным». Заменил на «Вулкана». На Максима. А потом... потом он подсунул мне Ольгу. Я думал, это шанс начать все заново, забыть тебя. А это был просто еще один способ меня уничтожить, добить, сделать окончательно сломленным и послушным. И теперь... теперь я для них никто. Отстой. Неудачник. Но ты... ты все еще в игре. Ты на передовой. И я не могу... я не могу просто сидеть и смотреть, как они сломают и тебя. Потому что... потому что я до сих пор люблю тебя. И я знаю, что не заслуживаю ни прощения, ни снисхождения. Но я не могу молчать. Не могу.

Он стоял перед ней, сломленный, жалкий, раздавленный системой, которую когда-то боготворил. Но в его глазах, на дне этой тоски, горел последний огонек чего-то настоящего, какой-то искренности, пусть и запоздалой. Ее дар, та самая внутренняя чувствительность, которую она так старательно развивала, тихо, но уверенно подсказывала ей: он говорит правду. Горькую, неудобную, опасную, но правду.

Анна молчала, переваривая его слова, как глотки самого горького лекарства. Картина врага оказалась сложнее, чем она думала. Орлов — бездушный паук в центре паутины. Максим — идеальный солдат, застрявший между долгом и... и чем? А Артем... предатель, который пожалел о содеянном и пытался искупить вину, пусть и таким запоздалым и нелепым способом.

— Что мне делать? — спросила она, и ее голос прозвучал беспомощно, по-детски. Впервые за долгое время она позволила себе эту слабость.

— Беги, — прошептал он, наклонясь к ней. — Пока не поздно. Возьми сына и исчезни. Сотрись. У меня есть деньги... не все Ольга успела забрать. Я могу помочь. Дам наличные, подскажу каналы...

— Нет, — резко, почти отрывисто ответила она. — Бегство — это первое, что они от меня ожидают. Они просчитали все маршруты, все варианты. У них на нас всех досье толщиной с телефонную книгу. Они найдут нас. И тогда Егорке точно не поздоровится. Они используют его против меня, и я буду плясать под их дудку до конца жизни.

— Тогда... тогда играй, — он посмотрел на нее с новым, неожиданным уважением. — Играй по их правилам. Но будь умнее их. На два шага впереди. Ты сильнее, чем кажешься, Анна. Я это всегда знал. Я чувствовал это в тебе какую-то сталь. Максим... он не монстр. Он просто солдат, воспитанный системой. Но он выбрал свою сторону. Помни это. Не доверяй ему. Ни на секунду.

В этот момент раздался четкий, властный звук ключа в замке. Они оба вздрогнули, как преступники на месте преступления. Дверь плавно открылась, и на пороге, заслонив собой серый свет подъезда, появился Максим.

Картина, которая предстала его глазам, была более чем красноречивой: его жена и его бывший коллега, стоящие в тесной прихожей в паре шагов друг от друга, с бледными, взволнованными лицами, в воздухе витала напряженная, густая тишина только что прерванного важного разговора.

На лице Максима не дрогнул ни один мускул, он не изменился в лице. Но атмосфера в прихожей мгновенно сгустилась, стала тяжелой и ледяной, будто включили мощный кондиционер. Его серые глаза, холодные и чистые, как горный лед, медленно, с невероятным самообладанием перевели взгляд с Артема на Анну.

— Артем, — произнес он ровным, абсолютно безразличным, почти бюрократическим тоном. — Каким ветром занесло? Думал, ты в более теплых краях.

Артем выпрямился, стараясь вернуть себе хоть тень былой бравады и уверенности, но получалось это плохо.—Максим. Я... заходил по старой памяти. Хотел извиниться перед Анной. За все.

— Извинения приняты? — Максим посмотрел на Анну, и его взгляд был подобен сканеру, считывающему малейшую микромимику.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Тогда, думаю, на этом миссия выполнена, — Максим отступил от двери, делая элегантный жест рукой, приглашающий выйти. Его жест был безупречно вежливым, но не допускающим ни малейших возражений. Это был приказ, облаченный в форму учтивости.

Артем бросил на Анну последний, полный немого отчаяния и предупреждения взгляд и, понурив голову, вышел в подъезд. Максим мягко, но твердо закрыл за ним дверь. Тихий, но окончательный щелчок замка прозвучал для Анны как приговор.

Он повернулся к ней. Молчание затягивалось, становясь невыносимым, давящим. Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, его движения были выверенными и спокойными, что пугало еще больше.

— Он тебе все рассказал? — наконец спросил Максим. Его голос был тихим, но в каждой ноте слышалась закаленная сталь.

И тут в Анне что-то прорвалось. Все ее страхи, вся накопленная за месяцы боль, вся ярость от осознания собственного унижения вырвались наружу, сметая осторожность и расчет.—Что именно, Максим? — ее голос зазвенел, сорвавшись на высокую, истеричную ноту. — Что я — объект «Сирена»? Что ты — агент «Вулкан»? Что мой сын, наш сын — всего лишь рычаг давления? Что ты все это время лгал мне? Притворялся, что любишь меня? Что наша семья, наш брак, наша общая жизнь — это просто... задание? Операция? Отчет для твоего драгоценного начальства?

Она кричала, и слезы, наконец, хлынули по ее лицу, горячие и соленые. Она не могла больше сдерживаться. Маска была сорвана, игра в добрую жену закончена.

Он стоял, не двигаясь, как скала, и слушал. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз, казалось, шевельнулась какая-то тень. Когда она закончила, тяжело дыша и вытирая ладонью слезы, он медленно, не спеша подошел к ней.

— Да, — сказал он просто, без оправданий и уверток. — Все это правда. Вначале все так и было.

— «Вначале»? — она фыркнула сквозь слезы, и ее смех прозвучал горько и неуместно. — А что изменилось, Максим? Когда именно твоя ложь, твоя великая миссия, превратилась в правду? Укажи мне дату! Когда мы поженились? Когда ты впервые сказал мне «люблю» и в отчете написал «эмоциональная привязка объекта укреплена»? Когда у нас родился сын? Или может, прямо сейчас, когда ты смотришь на меня и видишь не «Сирену», не «объект», а женщину, которую ты предал и которую теперь пытаешься удержать в клетке из страха и лжи?

Он схватил ее за плечи. Его пальцы, сильные и цепкие, впились в ее кожу с такой силой, что она вскрикнула от боли.—Ты ничего не понимаешь, Анна! — его голос сорвался, и в нем впервые зазвучали неподдельные, дикие эмоции — ярость, страх и отчаяние. — Я не могу просто так выйти из игры! Взять и сказать «все, я ухожу»! Орлов... он не прощает слабости. Он не прощает предательства. Если я дам тебе уйти, если я перестану контролировать ситуацию, если он заподозрит, что я вышел из-под контроля, он уничтожит нас обоих! И Егора заберет! Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы наш сын рос в казенном учреждении, а мы с тобой сгнили бы в каких-нибудь бетонных камерах? Ты этого хочешь?

— А что ты предлагаешь? — вырвалось у нее, и она попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Продолжать жить в этой пыточной камере, притворяясь счастливой семьей? Целовать тебя, зная, что каждое мое слово, каждый вздох — это потенциальный отчет для твоего начальства? Смотреть, как растет мой сын, и знать, что он — заложник, пешка в этой грязной игре? Это твой идеал семьи, Максим? Тюрьма с обоюдным наблюдением?

— Я защищаю тебя! — его голос грохнул, как удар грома, заставляя ее вздрогнуть. — Я единственный, кто стоит между тобой и полным, тотальным уничтожением! Да, это ложь! Да, это дерьмо! Но это единственный способ сохранить тебя в живых, сохранить видимость нормальности для Егора! Ты думаешь, у меня есть выбор? Ты думаешь, я не мечтал все рассказать тебе, все бросить и уехать куда глаза глядят?