Она пожала Анне руку. Ее рукопожатие было твердым, сухим и холодным.—Алиса Петрова. Рада встретить тебя наконец. Елена и Светлана только и делали, что жаловались, как с тобой трудно работать. Говорят, ты упрямая, как... ну, в общем, очень упрямая.

Анна, к своему удивлению, улыбнулась. Ей с первой секунды понравилась эта прямая, колючая женщина.—Это необходимое качество для выживания в моем... нашем положении.

— В нашем общем положении, — поправила ее Алиса, выпуская ее руку. — Орлов... он не просто абстрактная угроза для вас, оракулов. Он лично, своими руками, разрушил мою карьеру, когда я отказалась быть его «ухом» и «глазом» в музыкальном сообществе. «Несчастный случай» с моей рукой был слишком уж своевременным. Так что считай, у меня к нему свои, давние и кровные счеты. И я очень рада возможности свести их в полном объеме.

Они принялись обсуждать детали плана, и их голоса, смешиваясь, оживляли мертвое пространство. Алиса, как и обещала, брала на себя все финансовые и юридические аспекты: аренду, ремонт, оформление документов на художественную студию. Она же, используя свои старые, но все еще работающие связи в околовластных кругах и криминальном мире андеграунда, могла обеспечить им безопасный, зашифрованный канал связи и заранее предупредить о любых внезапных проверках со стороны налоговой или, что более важно, иных «служб».

— Ваша задача — сделать это место не просто конторой, а настоящим, живым, дышащим организмом, — говорила Алиса, расхаживая по помещению, ее каблуки отстукивали четкий ритм по дубовым плахам. — Чтобы сюда ходили люди, студенты, хипстеры, туристы. Восхищались, покупали безделушки, пили кофе, сплетничали. Чем больше обыденной, бытовой суеты, тем лучше прикрытие. Я уже поговорила с местными. Пустила слух, что открываю арт-пространство для своих подруг-чудачек, чтобы те «не скитались по углам». Никаких лишних вопросов.

Анна, с планшетом в руках, делала замеры, набрасывала эскизы, ее профессиональный азарт постепенно пересиливал страх.—Мы визуально разделим пространство на три основные зоны, — говорила она, увлеченно чертя линии на экране. — Здесь, у окна — светлая, открытая витрина и зона продаж. Стеклянные полки, деревянные стеллажи. Тут, в центре — небольшая кофейня с двумя-тремя столиками. Аромат свежего кофе, ванили и наших свечей создаст нужную, уютную, ничем не примечательную атмосферу. В глубине, за полупрозрачной ширмой или высокими стеллажами с материалами — рабочая мастерская. И этот небольшой задний дворик... мы его расчистим, поставим плетеную мебель, летом можно будет проводить платные мастер-классы для всех желающих.

— Мастер-классы по чему? — улыбнулась Светлана, перебирая засушенные лепестки в маленьком мешочке. — По основам предсказания будущего для домохозяек? Или по чтению нитей судьбы для начинающих?

— По созданию свечей ручной работы из соевого воска, — парировала Анна, и в ее глазах блеснул огонек. — И по сухому валянию игрушек из шерсти. И по экспрессивному рисованию абстракций для снятия стресса. Самые обычные, даже немного скучные, но очень популярные вещи.

Елена, молчалившая до этого, подошла к огромному витражному окну, в котором еще сохранились фрагменты старого, бирюзового стекла.—Здесь, на главной стене, будет висеть моя картина. Большая, во всю стену. Я уже начала ее писать. Она будет называться... «Пробуждение». В ней будет много синего, золотого и... алого. Цвета зари и крови.

Они проработали несколько часов, и пространство постепенно наполнялось не просто их голосами, а странным, мощным чувством товарищества, рожденным в несчастье, но устремленным к надежде. Они были очень разными — взрывная, яростная Елена; умиротворенная, но несгибаемая Светлана; язвительная, острая, как бритва, Алиса; и осторожная, но полная скрытой силы Анна. Но их объединяло нечто большее, чем просто общая угроза. Их объединяло глубинное понимание, что они — не просто жертвы системы. Они — живой, дышащий ответ. Тихая революция, начинающаяся с аромата лаванды и стука молотка.

Когда Анна собралась уходить, Светлана мягко остановила ее, положив руку ей на запястье.—Как твой... муж? — спросила она, и ее взгляд стал невидящим, будто она смотрела сквозь стены на ту самую нить.

Анна потупила взгляд, ощущая знакомый холодок страха под ложечкой.—Я играю свою роль. Каждый день, каждую минуту. Иногда мне кажется, он начинает верить в эту иллюзию снова, погружается в нее, как в теплую ванну. Иногда... я ловлю на себе его странный, отстраненный взгляд. Будто он проверяет маску на прочность, ищет трещину.

— Будь осторожна, — тихо, почти шепотом сказала Светлана. — Его нить к тебе... она стала тоньше за последние дни. Но она натянута до предела, как гитарная струна перед тем, как лопнуть. Он что-то замышляет. Чувствует перемену. Или... боится.

— Он боится потерять контроль, — отчеканила Алиса, закуривая у выхода тонкую сигарету. Дым кольцами уплывал в морозный воздух. — Это самый страшный кошмар для таких, как он. Орлов и ему подобные не терпят неподконтрольных переменных. А твои встречи с нами, твои «прогулки»... они уже явно не входят в его безупречный, выверенный сценарий. Он это чувствует. И будет действовать.

Анна кивнула, сжимая ручки планшета до побеления костяшек. Она знала. Чувствовала это каждой клеткой своего тела. Игра в кошки-мышки входила в новую, решающую фазу. И мышь, обзаведясь стаей и клыками, больше не собиралась бежать.

---

Той ночью, вернувшись домой, Анна застала Максима за странным, тревожным занятием. Он сидел в гостиной, в полной темноте, и смотрел на их с Егоркой фотографии, висевшие на стене. В руке он сжимал низкий бокал с темно-янтарным виски. Он редко пил, и никогда один.

Увидев ее, он не вздрогнул, не поспешил включить свет или сделать вид, что занят чем-то другим. Просто медленно, будто с огромным усилием, повернул к ней голову. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но глаза горели каким-то внутренним, тлеющим огнем.

— Где ты была? — спросил он. Его голос был глухим, усталым, без привычной, уверенной бархатистости. В нем слышалась какая-то новая, незнакомая ей нота.

— Искала материалы для того проекта, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, снимая пальто и вешая его на вешалку с преувеличенной аккуратностью. — Обходила антикварные лавки и блошиные рынки на Старом Арбате. Там столько всего интересного! Старые чертежные инструменты, винтажные ткани...

Он смотрел на нее, не мигая, и в его глазах было что-то новое, чего она раньше не видела. Не холодное подозрение агента, а... человеческая, незащищенная боль?—Ты стала какой-то далекой, Анна. В последнее время. Как будто ты физически здесь, но твои мысли... они где-то за миллион километров. Как будто ты не здесь.

Ее сердце сжалось в ледяной ком. Он чувствовал это. Его операторская чуткость, выдрессированная годами работы, улавливала малейшие изменения в ее «сигнатуре». Ее игра была хороша, но не безупречна. Стены, которые она возводила вокруг своего внутреннего мира, были достаточно толсты, чтобы скрыть правду, но не достаточно, чтобы скрыть сам факт их существования.—Просто устаю, Макс. Хлопот много. И с Егоркой, и с работой, и с домом. Ты же знаешь. Иногда хочется просто замереть и ничего не делать.

Он отпил глоток виски, и его лицо скривилось, будто он пил не элитный алкоголь, а полынь.—Я знаю. Прости. Наверное, я и правда слишком много работаю в последнее время. Недостаточно бываю с вами. Недостаточно... вижу тебя.

Он говорил это с такой пронзительной, горькой искренностью, что на мгновение ее сердце дрогнуло, а в глазах потемнело. Неужели монстр, созданный системой, испытывал настоящие угрызения совести? Или это была новая, более изощренная и потому более опасная уловка, игра на потерянных чувствах?

Он поднялся с кресла и подошел к ней. От него пахло алкоголем, дорогим одеколоном и чем-то еще — одиночеством? Отчаянием?—Я люблю тебя, Анна. Ты знаешь это? — спросил он, и его голос сорвался на шепот.