Елена и Светлана уже ждали ее. Елена, в своей запачканной краской рабочей одежде, расхаживала между засохшими кадками и опрокинутыми скамейками, как прекрасная и опасная пантера в клетке. Светлана сидела на складном походном стуле, укутанная в огромный вязаный плед, и что-то неспешно вязала, ее спицы пощелкивали в такт ее ровному дыханию. При виде Анны она подняла голову и улыбнулась своей тихой, всепонимающей улыбкой.

— Ну, привет, ученица. Готова к первому уроку? Готова узнать, на что ты действительно способна?

— Я готова ко всему, что поможет мне защитить моего сына, — твердо, без тени сомнения ответила Анна, ставя сумку на покрытый плесенью каменный пол.

— Отлично, — Елена резко остановилась перед ней, ее пронзительный взгляд будто прожигал Анну насквозь. — Первое и главное правило: забудь о боли как о единственном спусковом крючке. Боль — это крик души, паническая кнопка. Он мощный, но неуправляемый, слепой и разрушительный. Он истощает, как лихорадка. Нам нужен контроль. Точность. Холодная голова. Ты дизайнер, Анна. Ты работаешь с формой, цветом, композицией, балансом. Подходи к своему дару именно так. Как к сложнейшему, но подчиняющемуся законам гармонии дизайнерскому проекту.

— Но как? — вырвалось у Анны, и в ее голосе снова зазвучала знакомая нота отчаяния. — Я не могу просто захотеть, сесть и «увидеть» что-то. Это происходит само!

— А почему нет? — Светлана отложила вязание. Ее голос был тихим, но он заполнил все пространство оранжереи. — Ты же можешь захотеть и представить себе комнату, которую проектируешь. Ты видишь ее в деталях, подбираешь цвет стен, фактуру ткани, падение света. Ты не ждешь, пока комната сама возникнет у тебя в голове в момент отчаяния. Ты ее создаешь. Твой дар — это тот же мускул, та же часть твоего мозга. Его нужно тренировать, приручать. Сначала через простые, близкие образы. Не будущее, а настоящее. То, что рядом, что можно потрогать.

Они начали с малого. Светлана положила на ржавый, проржавевший столик три засушенных цветка — темно-бордовую розу, веточку лаванды и колючий чертополох.—Закрой глаза. Расслабься. Не пытайся «увидеть» будущее или прошлое. Не форсируй. Просто почувствуй их. Их историю, их эхо. Где они росли? Кто их сорвал? Какой была погода в тот день? Какие эмоции были у человека, который к ним прикоснулся?

Анна закрыла глаза. Сначала ничего, кроме темноты под веками и собственного напряженного, сбивчивого дыхания. Внутри бушевал ураган мыслей: «Не получится, я не могу, это безумие...». Потом... словно сквозь шум помех, начали пробиваться отзвуки. Смутные, размытые образы. Солнечное поле, нагретое до дрожания воздуха. Женская рука в кожаной перчатке аккуратно срезает розу секатором... Другая рука, грубая, в мозолях, с ожесточением срывает чертополох, будто вырывая с корнем какую-то обиду... Тихий, бархатный вечер, ряд аккуратных кустов лаванды, ощущение глубокого, почти медитативного покоя...

Образы были обрывочными, как старые, выцветшие фотографии, но они были! Они приходили не с болью, а с усилием, похожим на напряжение при вспоминании забытого слова.—Роза... с частной плантации, недалеко от города, — прошептала она, не открывая глаз. — Ее срезала садовник... женщина в соломенной шляпе, она думала о своем сыне, который уехал... Чертополох... его сорвал мужчина, он был зол на соседа, который срубил его дерево... Лаванда... ее собирали на закате, там было тихо и мирно, девушка напевала старую песню...

Она открыла глаза, чувствуя легкое головокружение, но и невероятный прилив восторга. Светлана смотрела на нее с теплым, материнским одобрением.—Неплохо. Очень неплохо для первого раза. Ты почувствовала не само событие, а его эмоциональный отпечаток, эхо, оставленное в предмете. Это не настоящее видение, но основа, фундамент. Теперь попробуй то же самое, но с нами. Со мной.

Анна посмотрела на Елену. Та стояла, скрестив руки на груди, ее лицо было напряженной маской. Анна сосредоточилась. Отбросила страх, боль, гнев, благодарность. Просто смотрела на нее, как на объект, как на сложный интерьер, который нужно прочувствовать. И снова — сначала провал. Лишь портрет усталой, красивой, немолодой женщины с трагическими глазами. Потом... словно пелена спала, а за ней оказалось не панорамное окно, а целая вселенная. Она увидела молодую, пышущую здоровьем и дерзостью Елену, с горящими, как угли, глазами, пишущую свою первую большую картину в сыром, промозглом подвале общежития. Увидела мужчину с добрым, открытым лицом — ее мужа, Дмитрия? — который смотрел на нее с обожанием и верой. Потом — резкий, темный период. Серые стены, люди в строгой, безликой форме, бесконечные тесты, унизительные вопросы, попытки подавить ее «буйный» дар, вогнать его в рамки инструкций. Боль, острее ножа, от осознания, что тебя не любят, а изучают, что твой муж — часть системы, его доброта — инструмент. Горький развод. Годы одиночества, отчаяния, когда краски казались пеплом. И затем — тихое, гордое, яростное сопротивление. Ее студия, ее крепость. Ее картины, в которые она, как в древний ритуал, вкладывала всю свою боль, ярость, всю свою непокоренную силу.

Анна ахнула и отшатнулась, словно от физического удара, на глаза навернулись горячие слезы.—Ты... ты прошла через настоящий ад. И ты выстояла.

Елена не моргнув глазом, лишь ее скулы напряглись.—Мы все через него проходим, дорогая. Каждый по-своему. Разница лишь в том, что одни ломаются, становятся удобными, послушными тенями. А другие... закаляются в этом аду, как сталь. Их ложь и предательство становятся наковальней, а наша боль — молотом. Теперь ты понимаешь, с чем имеешь дело? Они не просто наблюдатели. Они надзиратели и экспериментаторы, считающие, что имеют право распоряжаться чужими душами.

Тренировка продолжалась. Они перешли к простейшим, но самым важным прогнозам. Светлана спрятала под одним из трех одинаковых перевернутых керамических горшков свое обручальное кольцо — единственную вещь, оставшуюся у нее от прошлой, настоящей жизни.—Попробуй почувствовать, где оно. Не угадать, не предположить. Почувствовать нить. Тончайшую, шелковую нить между мной и кольцом. Она есть, я ее чувствую. Найди ее.

Анна снова закрыла глаза. На этот раз она не искала образы. Она искала ощущение. Легкое, едва заметное натяжение, вибрацию в пространстве... Словно паук на своей паутине. И она почувствовала! Слабый, но четкий импульс, шедший от Светланы к правому горшку.—Там, — уверенно указала она.

Светлана подняла горшок. Тусклое золотое кольцо лежало на пыльном полу.—Хорошо. Очень хорошо. Ты не угадала. Ты увидела связь.

Это был крошечный, почти ничтожный успех, но он значил для Анны больше, чем любое признание в профессиональной деятельности. Она могла контролировать это. Пусть немного, пусть с трудом, пусть лишь самые азы, но могла. Она не была беспомощной игрушкой в руках слепой силы. Она могла стать ее хозяйкой.

---

Через неделю, выкроив время между «проектом для «Лофта»» и походом с Максимом в кино (где она притворялась увлеченной романтической комедией, мысленно составляя план расстановки мебели), они провели первую общую встречу в будущей «Лавке Судьбы». Помещение бывшей аптеки было просторным, с высокими, закопченными потолками, темным, потертым дубовым полом и тем самым огромным витражным окном, выходящим в переулок. Пахло пылью, вековой плесенью, лекарственными травами, застоявшимися в деревянных ящичках, и славным, безвозвратно ушедшим прошлым. Алиса, высокая, худая женщина с коротко стриженными платиновыми волосами и умными, насмешливыми, все оценивающими глазами цвета старого льда, уже была там. Она, как ревизор, осматривала стены, постукивая по ним костяшками длинных, изящных пальцев.

— Звучит неплохо, — сказала она, услышав их шаги. Ее голос был низким, с хрипотцой, и в нем угадывались остатки былой мелодичности. — Стены цельные, соседи — тихие старушки и пара богемных мастерских. Пространство живое, с хорошей акустикой. И главное — на данный момент чистое от посторонних «жучков». Я проверила сама. Мои... друзья из мира телекоммуникаций... обеспечили полную проверку и временный щит.