«Они не понимают, что настоящая сила дара не в предсказании будущего, как в гороскопе, а в видении связей, — говорила Светлана, угощая Анну травяным чаем с медом, пока Егорка, вопреки своему обычному любопытству, засыпал у нее на коленях, словно завороженный ее незыблемым спокойствием. — Они, с их технократическим мышлением, хотят использовать нас как инструмент, как живой радар или компьютер, просчитывающий вероятности. Но мы — не радар. Мы — паутина. Мы чувствуем каждое колебание, каждое прикосновение, каждое дуновение ветра, задевающее нити, которые связывают этот мир в единое целое. И когда нас несколько... когда наши паутины сливаются... мы можем не только чувствовать колебания, но и слегка подергивать за ниточки. Направлять. Предупреждать. Скрывать».

Их план, родившийся в этой благоухающей цветочной крепости, был на грани безумия и оттого гениален. «Лавка Судьбы». Не просто творческая мастерская, а живой, дышащий организм. Место, где они будут продавать рукодельные свечи, мыло, украшения, картины, сушеные травяные сборы. Идеальное прикрытие на виду у всех. Кто заподозрит неладное в трех, а с Алисой — в четырех женщинах, занятых рутинным, почти мещанским творческим бизнесом? А для них это будет всем: штаб-квартирой, лабораторией по изучению и тренировке дара, святилищем, где можно быть собой, и оружием, замаскированным под благоухающий безобидный сувенир.

Анна, с ее образованием и опытом, отвечала за дизайн и общую концепцию — оформление витрин, упаковку, создание того самого уюта, который будет притягивать случайных посетителей и отводить глаза. Елена, с ее взрывным, экспрессивным талантом, — за арт-объекты, картины, сложные композиции, которые будут нести в себе скрытые послания и заряжаться их коллективной энергией. Светлана, с ее глубинным знанием трав и тонких ароматов, — за свечи, мыло, саше и чаи, которые могли бы не только пахнуть, но и успокаивать, бодрить, а в нужных руках — и влиять на эмоциональный фон. Они уже присмотрели небольшое помещение в старом арбатском переулке — бывшую аптеку, с огромным витражным окном, толстыми стенами и запасным выходом во внутренний двор, ведущий в лабиринт таких же переулков. Его владелец, старый друг Алисы — той самой музыканта-подруги, — согласился сдать его за умеренную плату, задавленную ностальгией и личными обязательствами.

«Алиса не одна из нас, — объяснила Светлана, поглаживая сонного Егорку по спинке. — В ее жилах не течет эта... особенность. Но она... чувствительная. Она слышит музыку миров, как она это называет. Слышит фальшивые ноты в симфонии бытия. И она люто ненавидит Орлова и всю его систему. У нее свои, давние и кровные счеты. Она обеспечит нам финансовую подушку и прикроет со стороны официальных документов. У нее есть связи, о которых Орлову и не снилось».

Теперь, шагая по промерзшим, постепенно темнеющим улицам, Анна мысленно прокручивала план, как заевшую пластинку. Имя «Алиса» вызывало смутный, но настойчивый отзвук в памяти. Где-то она его слышала... Не в светской хронике, нет. Скорее, в новостях, связанных с культурой. Талантливая, подававшая надежды пианистка, чья карьера оборвалась из-за внезапной травмы руки? Неудачное падение? Она не могла вспомнить деталей, но ощущение, что за этим именем скрывается своя драма, было острым и безошибочным.

Она должна была научиться вести двойную жизнь с ювелирной точностью. Идеальная, любящая, немного уставшая от быта жена — днем. Заговорщица, ученица и воин — в те редкие, украденные у семьи часы, когда она могла вырваться под предлогом работы или шопинга. Это было истощающе до предела, каждая клеточка тела кричала от напряжения. Но мысль о Егорке, спящем у нее на груди, и та холодная, кристальная ярость, что клокотала в ней, словно лава, придавала сил, закаляла волю, как сталь.

Дома ее ждал Максим. Он был уже дома, что в последнее время становилось тревожной редкостью. Он сидел на кухне с ноутбуком, но когда она вошла, сняв пальто и укачивая Егорку, он закрыл крышку с тихим, но отчетливым щелчком. Его взгляд был спокойным, привычно-усталым, но Анна, теперь зная правду, уловила в его глазах легкую, почти неуловимую настороженность, как у зверя, учуявшего посторонний запах.

— Ну как? — спросил он, подходя и помогая ей раздеться. Он бережно взял на руки сонного Егорку, и его большие, сильные руки на мгновение показались Анне не защитой, а клеткой. — Понравилась галерея? Вдохновилась?

— Да, очень, — ответила Анна, отводя взгляд и делая вид, что тщательно разбирает сумку, пряча лицо. — Талантливая, неординарная художница. И сам дух места... он какой-то заряженный, вдохновляющий. Я даже купила небольшую гравюру, репродукцию. Покажу потом, когда распакую.

Она соврала легко и естественно, как дышала. Они с Еленой сразу договорились — никаких материальных свидетельств их связи быть не должно. Ни картин, ни записок, ни подарков. Все общение — через одноразовые «бабушкины» телефоны, купленные за наличные в случайных местах, и личные встречи в разных, не связанных между собой точках города.

— А потом ты куда-то еще ходила? — его вопрос прозвучал небрежно, случайно оброненной фразой, но она почувствовала за ним стальной крючок внимания.

Она повернулась к нему, заставив губы растянуться в самую естественную, слегка уставшую улыбку.—Зашла в тот цветочный, о котором я тебе как-то рассказывала, «Незабудка». Ты же знаешь, я не могу пройти мимо живых цветов, особенно зимой. Купила веточку эвкалипта и несколько белых хризантем. Посмотри, как пахнет! Прямо как лес после дождя.

Она сунула ему под нос веточку эвкалипта, и ее пальцы не дрогнули. Его лицо смягчилось, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Он всегда любил запах хвои и эвкалипта — это была одна из тех мелких деталей, что она помнила о нем, о том, другом Максиме.

— Красиво, — сказал он, и в его голосе прозвучала нота искреннего облегчения, которое он не смог полностью скрыть. Слежка, очевидно, подтвердила ее слова. Она была просто впечатлительной дизайнершей, которая сходила в галерею современного искусства и по пути заскочила в цветочный магазин. Ничего подозрительного. Никаких отклонений от сценария.

В тот вечер она была особенно нежна и внимательна с ним. Готовила его любимые котлеты по-киевски, смеялась над его рассказами о бесконечных «совещаниях» и дурацких корпоративных интригах, слушала, как он возится с Егоркой перед сном, читая ему на ночь про Муми-тролля. Она играла свою роль с ожесточением, достойным Оскара, и каждое ее прикосновение, каждый смех был ударом отточенного кинжала, обернутого в самый мягкий бархат. Он, казалось, цвел от этой внимания, от этой иллюзии нормальности. Он даже предложил сходить в кино на выходных, «как в старые времена, пока Егорка у бабушки».

«Старые времена», — с горькой, металлической горечью думала Анна, глядя, как он засыпает, разметавшись по своей половине кровати. Тогда она верила, что его рука на ее талии — это любовь, а его усталые вздохи — забота о семье. Теперь она знала, что это была лишь хорошо отрепетированная, выверенная до миллиметра часть миссии по удержанию ценного «Объекта «Сирена» в состоянии покоя и контролируемой продуктивности.

---

На следующий день, пока Максим был на «работе», а Егорку отвезли в садик на неполный день (они устроили его туда под предлогом «социализации» и «развития коммуникативных навыков»), Анна под предлогом «поиска вдохновения» и «закупки материалов для нового проекта» отправилась на первую, настоящую тренировку.

Местом встречи была заброшенная оранжерея в старом, никому не нужном парке, которую Светлана нашла через свои «нити» — как безопасное, уединенное и энергетически нейтральное место. Было холодно, пустынно и по-своему прекрасно. Высокие стеклянные стены и потолок были покрыты причудливыми узорами инея, сквозь которые пробивалось бледное, бессильное зимнее солнце, окрашивая все в сизые тона. В воздухе витал тяжелый, сладковато-горький запах гниющих растений, старой земли и времени, остановившегося много лет назад.